Жуань Дянь нагло восседал в главном зале чиновничьего дома, в то время как настоящий хозяин стоял у подножия возвышения, осмеливаясь лишь украдкой злиться на Жуань Дяня, но не решаясь вымолвить ни слова. Хозяина звали Вэнь[1], он был мелкой сошкой в Обществе Юн[2]. Жуань Дянь свысока посмотрел на него:
— Разве вы, люди Общества Юн, не кричите на каждом углу о своей неподкупности? — язвительно усмехнулся он. — Почему же теперь дрожите как зайцы?
Мужчина молчал.
— Ну-ка, напомните ему о его участии в укрывательстве беглого преступника. –Жуань Дянь махнул рукой своим людям.
Один за другим выступили четверо так называемых «свидетелей». Судя по одежде, это были уличные торговцы, но на самом деле — подставные люди Жуань Дяня. Все они показывали одно и то же: якобы видели своими глазами, как беглый убийца, совершивший в прошлом году тринадцать убийств в южном городе, прошлой ночью в час Инь[3] проник в дом Вэня. Выходило, что Вэнь укрывает преступника, а значит, по закону он считался соучастником.
— Выдай беглеца, — безжалостно ткнул в него пальцем Жуань Дянь. — Не сможешь — отправишься с нами.
Вэнь слишком хорошо знал повадки евнухов:
— Сколько? — прямо спросил он. — Много у меня не найдётся.
— Тысячу лян[4], — на лице Жуань Дяня расплылась наглая ухмылка. — За такое тяжкое преступление меньшая сумма будет просто оскорбительной.
Начался долгий торг. Вэнь, явно устав от этого, и наконец прямо спросил:
— Давайте без игр. Сколько вы хотите на самом деле?
Жуань Дянь, видя, что тот понял суть, чётко ответил:
— Сто лян. Чистым серебром.
Вэнь жестом велел домочадцам принести эту сумму. Но внезапно Жуань Дянь гневно закричал:
— Постойте! — Он поднялся с тайши[5], своего кресла. — Все вы твердите, что евнухи разоряют народ, но я вижу, что у учёных мужей сердца чернее сажи! Сто лян серебра — и даже глазом не моргнули... Сколько же косточек простолюдинов вы обглодали!
Вэнь сверкнул на него глазами, но Жуань Дянь лишь усмехнулся:
— Сто лян — это слишком мало. К концу месяца добавь ещё сотню лошадей!
Серебро быстро перекочевало в руки Жуань Дяня. Широкими шагами он вышел из дома Вэня. У самых ворот он отсчитал несколько лян своим подручным и уже собирался убрать остаток за пазуху, как вдруг Алю остановил его, протянул руку сверкая большими блестящими глазами.
— Тебе-то зачем деньги? — Жуань Дянь не обратил особого внимания. Алю никогда раньше не просил у него денег. Но на этот раз мальчик настойчиво вцепился в его рукав. — Что с тобой, мальчуган... — заворчал Жуань Дянь по-братски, но вдруг догадался: — А, хочешь купить подарок Го Сяочжо?
Алю покраснел и смущённо шмыгнул носом.
Лицо Жуань Дяня исказилось.
— Хорошему у меня не научился, зато содержанок заводить — запросто?! — Он выглядел искренне расстроенным. — Разве ты не видишь, во что я превратился из-за этой змеюки[6]?
Но Алю было плевать на его нравоучения. Он упрямо тянул руку.
— Очнись, мальчик. – вздохнул Жуань Дянь.- Думаешь, ты можешь себе его позволить? — Но даже говоря это, он достал серебро. — Такой, как он, разве станет связываться с тобой? — Отсчитав пятьдесят лян, он потряс ими перед лицом Алю: — Этой жалкой суммы не хватит даже на то, чтобы прикоснуться к его руке. — Подумав секунду, он вдруг швырнул ему весь кошель. — Дурачок!
Алю поймал кошель и сияюще улыбнулся. Глядя на его счастливое лицо, Жуань Дянь почувствовал странную смесь радости и тревоги. Он грубо потер кошачье личико[7] Алю: — Ладно, ладно. Раз уж это деньги коррумпированных чинуш — трать их, как душе угодно!
Идя по улице, Жуань Дянь злобно бурчал: — Эти псы из Общества Юн! Кричат, что борются с евнухами, но против нас и пикнуть не смеют. Чёртовы трусы, умеют только простой народ угнетать!
Он обернулся — на шумной улице за ним уже никого не было. Алю исчез. — Бессердечный паршивец! — усмехнулся Жуань Дянь.
Алю прислонился к старой тутовнице. Его грудь странно выпирала, будто за пазухой что-то было спрятано. Набрав в левую руку мелких камешков, он стал швырять их по одному в оконце на втором этаже напротив. Он уже сбился со счёта, когда ставни наконец распахнулись. В проёме показалось нежное, как фарфор, лицо.
Алю вытянулся в струнку и застыл, глупо уставившись на парня.
— Ну что, достучался? — Го Сяочжо смотрел сверху вниз, и его взгляд был острее ножей. — Каждый день приходишь, шумишь, денег не приносишь — и думаешь, так просто отделаешься?
Хотя слова Го Сяочжо звучали язвительно, Алю ничуть не обиделся. Широко ухмыляясь, он достал из-за пазухи горячий свёрток — пирожные и хрустящие лепёшки из лавки семьи Сяо[8]. Увидев это, Го Сяочжо смягчился.
— Сяо Хуань[9], принеси-ка это наверх! - позвал он нарочито громко служанку.
Услышав это, Алю бросил свёрток на землю и принялся топтать его ногами, пока лепёшки не превратились в крошки.
— Ах ты немой урод! - взбесился, наблюдавший сверху Го Сяочжо, - Не шути со мной! — Топая ногами, он сбежал вниз и грубо толкнул Алю.
Алю только этого и ждал. С трудом сдерживая улыбку, он покорно принял толчки. Го Сяочжо, видимо, только что проснулся — его длинные чёрные волосы были растрёпаны, лицо без привычного грима светилось юностью. Просторные одежды и детская непосредственность придавали ему вид невинного отрока. Алю жадно разглядывал его, будто пытаясь пронзить взглядом. Го Сяочжо заёрзал от смущения и зло буркнул: — Мелкий ублюдок. — Только тогда Алю развязал у пояса мешочек с серебром и показал ему.
— Откуда это? — Го Сяочжо перестал толкаться. — Украл? Или вымогал?
Алю потянулся к его руке, но Го Сяочжо тут же отшвырнул его. — Что? — Он смерил Алю презрительным взглядом. — Думаешь, этой жалкой суммы хватит, чтобы прикоснуться ко мне?
Рука Алю так и не встретилась с рукой Го Сяочжо в воздухе, и он смущённо провёл пустой ладонью по краю своей поношенной одежды. Го Сяочжо высокомерно усмехнулся, окинув его жалкий вид взглядом:
— Каждый раз ты приходишь то с цветами, то с листьями. И вот наконец принёс серебро — и ведёшь себя, будто это сокровище, а тут всего-то несколько десятков лян!
Алю опустил голову. Го Сяочжо скрестил руки на груди:
— Ну, говори. Чего ты хочешь?
Алю не стал лукавить и указал на ближайший переулок. Тот проследил за его жестом.
— Боже правый! У этого мелкого скопца мысли совсем грязные! — и возмущённо ахнул Го Сяочжо .Алю застенчиво покраснел и сложил обе руки в кулаки, вытянув только большие пальцы. Он медленно начал сводить их кончики друг к другу[10], когда Го Сяочжо, будто испытав страшное оскорбление, схватил его за рукав и потащил в переулок, бормоча:
— Пошли, хочешь поцелуй, да? Сегодня ты его получишь!
Прохожие по обеим сторонам улицы с любопытством наблюдали. Хотя Алю был на полголовы выше, его тащили в переулок, как провинившуюся девицу. В тёмном переулке Алю едва различал черты лица Го Сяочжо, но чувствовал исходящий от него жар. Горячее дыхание снова и снова касалось его лица:
— Ну куда ты хочешь поцеловать? Давай же! — Го Сяочжо приблизился и прошептал ему на ухо с мнимой угрозой: — Только посмей — и Чжэн Сянь отрубит тебе голову!
Го Сяочжо был уверен, что Алю не осмелится — ведь он такой же, как все эти расчётливые поклонники, умеющие оценивать ситуацию. Но вдруг Алю крепко обнял его — так стремительно и сильно, что мешочек с серебром со звоном упал на землю, рассыпав содержимое.
— Эй, ты что творишь?! — Го Сяочжо попытался вырваться, но не смог. Только теперь он понял, что этот юный евнух невероятно силён — даже сильнее тех богатых и влиятельных господ. Он ожидал, что Алю воспользуется моментом, чтобы приставать к нему, но тот просто крепко держал его в объятиях. Прошло несколько мгновений — и даже Го Сяочжо смягчился. Притворно ворча, он капризно пробормотал: — Ну что ты делаешь...
***
Когда Ишиха вошёл в покои, Мэй Ачжа молился перед алтарём Чёрной Гуаньинь[11]. Бросив на него боковой взгляд, он поднялся с молитвенного коврика и небрежно кивнул:
— Ты пришёл.
Ишиха сохранял такую же показную непринуждённость. Он кивнул в ответ и опустился на ещё тёплый коврик, пробормотав молитву на чжурчжэньском[12]. Алтарь был посвящён статуе Чёрной Гуаньинь[13] — в чёрных одеждах, с чёрной вазой[14] в руках и серебряным сиянием за спиной. Такие статуи особенно почитались евнухами Цзяннани[15].
— Я говорил с Ци Ванем, — Мэй Ачжа поднял чашку с чаем, обвив запястье чётками. — Жди вестей – добавил он, прислонившись к столу.
Ишиха молчал, будто всё ещё сомневаясь в своём выборе.:— Ты метишь высоко, но подумал ли ты о Чжан Цае? – задумчиво прговорил Мэй Ачжа.
— Цзинь Тан всё равно меня невзлюбил[16], — пробормотал Ишиха, опустив голову.
Взгляд Мэй Ачжи стал проницательным — таким, каким смотрят много повидавшие старцы или люди, несущие груз невысказанных обид.
— Юноша, ты ещё пожалеешь об этом.
— Что ещё остаётся чжурчжэню? — Ишиха поднялся с коврика, поправил складки на своём еса[17]. — Либо подниматься вверх, либо оставаться посредственностью под сапогами других.
Было бы несправедливо утверждать, что Мэй Ачжа не понимал его. Скорее, он понимал Ишиху слишком хорошо.
— Не зацикливайся на своём чжурчжэньском происхождении. Прежде всего ты — человек. А у людей, хоть они и евнухи, всегда есть желания и чувства.
В этот момент раздался стук в дверь.
— Дедушка[18], — позвал слуга Мэй Ачжи, — у западных ворот вас ищет какая-то женщина.
Пальцы Мэй Ачжи, перебирающие чётки, замерли. Он устремил взгляд на Ишиху. Тот нервно отвёл глаза, словно чувствуя вину, и, раздражённо распахнув дверь, вышел.
У западных ворот действительно стояла женщина — высокая, с лицом, напоминающим семечко дыни. Её причёска и роскошное придворное платье выдавали в ней дворцовую служанку. Та самая девушка, которую Ишиха и Се Илу спасли на реке Циньхуай[19].
Увидев его, она засияла.
— Разве я не говорил тебе больше не приходить? - холодно бросил Ишиха
Свет в её глазах погас. Вся её осанка выдавала горделивый нрав, но сейчас она изо всех сил старалась сохранить достоинство.
— Я зарегистрированная служанка особняка Кайпинван[20], — даже голос её дрожал от напряжения, — Для тебя это не недостойная партия[21].
— Дело не в достойности, — Ишиха даже не удостоил её взгляда, — Моё сердце занято другим.
Она не поверила.
— Ты просто... — начав было, она осеклась, заметив стоящих рядом евнухов-привратников, — Нечего меня упрекать! Ты сам — беспризорный[22] слуга без роду-племени!
Ишиха взглянул на неё с отвращением:
— Надо было дать тебе утонуть в тот день!
Сказав это, он даже не посмотрел, как побледнела она, и уже собирался уйти, как вдруг заметил в нескольких шагах человека Чжан Цая. Тот посмотрел на Ишиху, затем на женщину у ворот и спросил:
— Кто это?
Ишиха замешкался.
— Я его женщина! Мои следы от укусов — на его руке! - не понимая не понимая, кто перед ней, в сердцах выпалила она.
Лицо Чжан Цая мгновенно потемнело, в глазах вспыхнула ярость.
— Закрыть ворота! — рявкнул он привратникам. — Если кто-то ещё раз увидит эту женщину здесь — тому, кто осмелится впустить её или передать весть, я живьём кожу сниму!
Ворота захлопнулись, но тут же раздались яростные удары снаружи. Среди этого шума Ишиха подошёл к Чжан Цаю и тихо объяснил:
— Она сама пришла. Я не отвечал ей взаимностью.
Чжан Цай старался не смотреть на него, но, привыкший унижаться перед Ишихой, не удержался и украдкой взглянул. Он собирался сверкнуть глазами, хотя бы для вида, но вместо гнева его взгляд наполнился такой болью и тоской, что у Ишихи сжалось сердце.
— Пойдём, — взял он Чжан Цая за руку, — переоденемся. Мы же договорились — каждый год в тридцатый день апреля[24] надевать красное и скакать плечом к плечу через ворота Каменного города.
Чжан Цай не двигался с места.
— Ты перенимаешь дурные привычки у Жуань Дяня и компании. Заводишь содержанок на стороне... — Он вытирал рукавом глаза, стыдясь собственных слёз.
— Пойдём, — обнял его Ишиха — по-братски, но с намёком на нечто большее, — Прихвати мелкие деньги. Если нищие у городских ворот не увидят тебя сегодня, останутся голодными.
В конце концов Чжан Цай не смог долго сопротивляться. Покорно развернувшись, он украдкой бросил взгляд на левую руку Ишихи — и действительно, между большим и указательным пальцем виднелся слабый след от укуса.
//______________________________
Примечания:
[1] Китайский иероглиф для фамилии Вэнь — 闻.
[2] Общество Юн (咏社) — объединение чиновников. Чиновники (настоящие мужчины, работающие в министерствах) часто ненавидят евнухов и презирают их. Это общество находится в оппозиции к партии евнухов.
[3] В древнем Китае сутки делились на 12 двухчасовых периодов, каждый со своим названием. Третий период, Инь (寅时), соответствует 3:00-5:00 утра.
[4] 1 лян серебра во времена правления Ваньли мог купить 188.8 кг риса.
[5] Кресло тайши (太师椅) — резной деревянный стул, распространённый в традиционных китайских домах.
[6] Это та самая молодая куртизанка, появлявшаяся несколькими главами ранее. Она появится снова в будущем.
[7] Когда Алю послали убить Се Илу, тот тоже подумал, что Алю похож на кота.
[8] Пекарня семьи Сяо (小林家店). [9] Сяо Хуань (小环) — имя служанки Го Сяочжо.
[10] Этот жест выглядит примерно так , но большие пальцы должны быть направлены вверх, а кулаки наклонены друг к другу. В детстве в Китае используют этот жест для обозначения "поцелуя" или "влюблённости".
[11] Гуаньинь (观音) — восточноазиатское воплощение Авалокитешвары. Миссионеры-иезуиты называли её "Богиней Милосердия".
[12] Чжурчжэни (女真) — тунгусоязычный народ северо-восточного Китая. В эпоху Мин они враждовали с ханьцами.
[13] Чёрная Гуаньинь (黑观音) — статуя необычного чёрного цвета, отличающаяся от традиционных изображений.
[14] В левой руке Гуаньинь держит сосуд с чистейшей водой, в правой — ивовую ветвь. [15] Цзяннань (江南) — регион к югу от нижнего течения Янцзы, включающий Нанкин и Шанхай.
[16] Цзинь Тан для Чжан Цая как старший брат.
[17] Еса (曳撒) — традиционная китайская одежда эпохи Мин, часто использовалась как униформа.
[18] Обращение "дедушка" здесь не буквальное — так младшие евнухи называли старших.
[19] Река Циньхуай (秦淮河) славилась своими публичными домами и увеселительными заведениями.
[20] Особняк Кайпинван (开平王府) — резиденция князя с титулом Кайпин.
[21] В эпоху Мин разрешались отношения между евнухами и дворцовыми служанками (对食/菜户). [22] "Корень" (根) здесь метафора — как растения без корней, евнухи считались неполноценными.
[23] Глаза-фениксы (丹凤眼) — узкие глаза с приподнятыми внешними уголками.
[24] Апрель означает четвёртый месяц лунного календаря
http://bllate.org/book/14624/1297557
