Се Илу и Цюй Фэн тесно прижались друг к другу в одном паланкине. Их руки и ноги были стиснуты, а резкий запах стиракса, которым был пропитан Цюй Фэн, кружил Се Илу голову.
— Почему бы тебе не нанять собственный? — ворчал Цюй Фэн, хотя в его выражении лица не было и тени упрёка. — Если будешь вечно втискиваться в мой паланкин, люди начнут сплетничать.
— Какие сплетни? — апатично ответил Се Илу. Половина его лица всё ещё была опухшей и выглядела жалко. — Я говорил, что могу идти пешком, ты сам настоял.
— Ладно, ладно. Сочтём, что я тебя угощаю, хорошо? — Цюй Фэн толкнул его плечом. — Эй, ты ходишь поникший с конца прошлого месяца. Что-то не так?
— Ничего, — вздохнул Се Илу. — Просто боль и дискомфорт.
Брови Цюй Фэна дёрнулись. — Ты же не... снова встречался с тем своим «знакомым по переписке», да?
Он угадал. Раздражённый, Се Илу отвернулся, но Цюй Фэн не отставал:
— Ну и что? Ты ему не понравился?
Паланкин дважды качнулся и остановился.
— Господа, мы прибыли.- доложил, следовавший пешком, слуга
Се Илу тут же выскочил, а Цюй Фэн последовал за ним. Они оказались в узком переулке у Южных ворот[1], носившем название Шаво[2]. Всё пространство было заполнено паланкинами чиновников, которые непрерывно прибывали и уезжали. Цюй Фэн велел носильщикам ждать в соседнем переулке, затем взял Се Илу под руку и повёл внутрь.
В глубине переулка располагался двор с квадратной деревянной табличкой над воротами: «Сад Всеобщей Весны»[3]. У входа стоял стол с сидевшим за ним писцом, а рядом — евнух. Когда Се Илу собрался войти, его остановили:
— Где ваши деньги?
— Какие деньги? — нахмурился Се Илу.
Евнух усмехнулся:
— Как какие? Подарочные, конечно! Это же пир в честь господина Ци Вана[4], императорского посланника по закупкам. — Он свысока окинул взглядом буцзы[5] Се Илу. — С вас двадцать лянов[6].
В пекинских чиновничьих кругах таких обычаев не водилось, поэтому Се Илу проигнорировал его. Цюй Фэн дёрнул его за рукав, достал пятьдесят лянов серебра и положил на стол. Назвав их имена, он толкнул Се Илу внутрь.
Се Илу был возмущён и хотел возразить, но, обогнув духовую стену[7], он увидел живописный сад. Листва в это время года ещё не полностью распустилась, но уже играла сочными зелёно-жёлтыми оттенками. Белые стены сада венчала черепица, а высокие изогнутые карнизы словно взлетали вверх. Прислушавшись, можно было уловить журчание воды под каменным арочным мостом[8]. Под вежливые приглашения слуг они прошли мимо камней Тайху[9], небольших садиков с пионами и нежных ветвей чайного проса[10], склонившихся под тяжестью цветов в дымчатом свете, словно в полусне[11].
— Только Ци Вану подобает такая роскошь даже в Нанкине, — воскликнул Се Илу.
Цюй Фэн раскрыл складной веер и, наклонившись к его уху, прошептал:
— Сегодняшний приём устраивает Бюро ткачества и шитья.
Услышав «Бюро ткачества и шитья», выражение лица Се Илу изменилось. Его переполняла смесь горечи, досады и лёгкого смятения.
— Что ты знаешь о Ци Ване? — спросил Цюй Фэн.
— Евнух четвёртого ранга из Сы ли цзянь[12], в последние годы — фаворит Старшего господина[13]. Набрал немало взяток за пределами столицы.
Беседуя, они вышли к месту пиршества. На северной стороне сада, вокруг озера, было расставлено более двадцати столов. Главный стол располагался на песчаной косе, вдававшейся в воду. Напротив, в павильоне посреди озера, была устроена открытая театральная площадка. Труппа «Хуалинь»[14] уже исполняла пьесу «Записки о красной груше: Встреча в беседке».
Се Илу и Цюй Фэн сели за стол подальше от хозяев. Неписаное правило требовало, чтобы младшие по рангу прибывали раньше старших. По мере ожидания появлялись всё более важные персоны. Со временем прибыли даже те, чьи буцзы были украшены вышитыми дикими гусями или павлинами[15]. Вдруг к ним приблизился седовласый мужчина с фазаном на буцзы. Внимательно оглядев Се Илу, он строго сказал Цюй Фэну:
— Поднимись и займи место впереди.
Цюй Фэн тут же встал и удалился, не осмелившись даже взглянуть на Се Илу. Тот был озадачен, но не удивлён. Он давно знал, что семья Цюй Фэна принадлежит к высшему обществу, но не ожидал, что к дому чиновника второго ранга.
Когда серп луны поднялся над ивами, появился Ту Яо с многочисленной свитой, сопровождавший Чжэн Сяня. Сегодня тот выглядел ослепительно — словно цветок в полном расцвете с утренней росой или лёгкое облако, выплывающее из-за гор. Его красный халат с вышитыми на плечах и рукавах облаками, драконами и цветами, нефритовая пояс и золотые с серебром кисти на поясе сверкали даже без грима. Но он всё же подрумянил щёки. В лунном свете у озера Чжэн Сянь затмевал всех.
Он направился прямиком к главному столу. Когда он шёл вдоль берега, все чиновники, высокие и низкие, вставали и кланялись. Чжэн Сянь игнорировал их. ,
— Чунчу[16]. - внезапно остановился он перед Се Илу.
Се Илу поспешно ответил на поклон, но промолчал. Чжэн Сянь подождал, понял, что лести не дождётся, лишь улыбнулся и прошёл дальше. мОкружающие коллеги перешёптывались. Они завидовали репутации Се Илу, но не смели открыто противостоять Бюро ткачества и шитья, даже боялись лишний раз заговорить с ним, чтобы не быть с ним связанными.
Опера шла акт за актом, пока на улице не стемнело. Наконец прибыл почётный гость пира.
Ци Ван появился в сопровождении Ляо Цзисяна. Они шли, обнявшись за плечи, оживлённо беседуя. Ци Ван был в пурпурно-золотом халате с вышитыми питонами, рядом с которым Ляо Цзисян выглядел куда скромнее — в молочно-белом еса, вышитом золотыми нитями, и сапожках с загнутыми облачными носками. Его походка была слегка неуверенной, что вызывало жалость.
За ними следовала пёстрая толпа слуг в золоте и нефритах. Впереди шли Мэй Ачжа и один из приближённых Ци Вана, оживлённо беседуя, как старые знакомые. За ними — остальные подчинённые, включая Цзинь Тана и Жуань Дяня, с длинными мечами у поясов. Вышитые питоны на уровне колен[17] на их одеждах переливались, как водная рябь, ослепительно прекрасные.
Гражданские и военные чиновники наперебой спешили выразить почтение. Даже Се Илу невольно устремил взгляд — не на евнуха Ци, особого посланника Его Величества, а на хрупкого Ляо Цзисяна. Ему всё ещё было трудно поверить, что именно этот человек был его корреспондентом. Как такие мощные, элегантные и утончённые иероглифы, такие нежные и трогательные слова, как «Прошедшей ночью небо было ясным, и лёгкий ветер приходил и уходил. Я думал о тебе...» могли принадлежать евнуху?
Что-то здесь было не так! Он пристально смотрел на Ляо Цзисяна, но тот не удостоил его взглядом. Се Илу ясно осознавал: этот человек находился в центре всеобщего внимания, словно на недосягаемой вершине, холодный и отстранённый, в то время как он сам был всего лишь пылинкой в бренном мире смертных.
Ци Ван занял место, с Ляо Цзисяном и Чжэн Сянем по правую и левую руку. Все влиятельные лица Нанкина собрались здесь, а блюда были редкими деликатесами — жареная ослиная грудинка, морские огурцы. Лишь главы министерств удостоились чести сидеть за главным столом.
Ци Ван не был тем надоедливым «антиком[18]», каким его описывал Чжэн Сянь. Лет сорока, с приятными чертами лица, но одутловатый и полный. Особенно выделялся его крючковатый нос с красным бугристым кончиком.
Сделав несколько поспешных глотков, Ци Ван поднял бокал и объявил:
— Я прибыл собрать дань для Его Величества. — Его глаза-щелочки придавали ему добродушный вид. — Наш император пожелал чаю из Чжэцзяна[19]. — Он говорил непринуждённо, будто с давними приятелями. — По пути заглянул в Нанкин, не хотел вас беспокоить. Позвольте мне поднять тост. Тысяча лет!
На официальных пирах было принято провозглашать «тысячу лет» вместо «ваше здоровье». Все разом подняли бокалы, произнесли заученные поздравления и опрокинули вино.
Ци Ван продолжил:
— Я привёл шестьсот макуайских кораблей[20]. Триста отправятся в Чжэцзян, триста останутся здесь. — Намёк был прозрачен — он требовал дани от Нанкина. — Цзиньлин[21] чудесное место... — Он внезапно сменил тему. — Не так ли, Лаоба[22]? — обратился он к Ляо Цзисяну.
— Не беспокойся, Саньгэ[23], — уверенно ответил Ляо Цзисян. — Всё, что тебе нужно в Нанкине, я устрою.
Ци Ван рассмеялся и хлопнул своей грубой ладонью по изящной руке Ляо Цзисяна:
— Мой младший брат тут много книг читал, у него доброе сердце. Так что вы уж не обижайте его!
Эти слова повергли стол в ошеломлённое молчание. Чиновники переглядывались. Лишь Чжэн Сянь понял, что слова адресованы ему:
— Посмотрим, кто посмеет! — Он грохнул бокалом о стол. — Если Бюро ткачества и шитья потребуются люди, у меня достаточно солдат!
Ци Ван впервые за вечер взглянул прямо на него:
— Лаоцзю[24], не буду хвалить за другое, но прямолинейности тебе не занимать! — В приподнятом настроении он поднял бокал: — Давайте же, две тысячи лет!
Все подняли бокалы в тревожном молчании. Ци Ван подмигнул своему помощнику, и министру финансов тут же подали список дани:
— Сорок четыре воза карасей, двадцать шесть возов лебедей, сто двадцать возов ароматных груш на льду[25], двести бочек солений, семьдесят бочек засахаренной вишни, двадцать три тысячи цзиней[26] маринованной рыбы и двести тысяч цзиней весеннего чая...
Министр финансов остолбенел от этих цифр, но Ци Ван уже достал из-за пояса золотую табличку с императорским автографом[27] и швырнул её на стол.
Пир погрузился в мёртвую тишину. Ци Ван неторопливо взял палочки, наслаждаясь блюдами, и ждал. Когда никто не осмелился возразить, он улыбнулся глазами-полумесяцами:
— Давайте! Три тысячи лет!
Никто не посмел отказаться. Крепкий напиток жёг горло. Чиновники выстроились в очередь по рангам для тоста. Се Илу, оказавшись близко, увидел, как Чжэн Сянь взял список из рук министра. Тот едва взглянул и рассмеялся:
— Саньгэ, эти цзиньлинские ароматные груши...
— Что с ними? — нахмурился Ци Ван.
Чжэн Сянь, сдерживая улыбку, взглянул на Ляо Цзисяна:
— Это вам нужно спросить у Бюро ткачества и шитья.
Ляо Цзисян не стал ждать вопроса:
— Я вырубил деревья .— Сколько? — опешил Ци Ван.
— Все.
Лицо Ци Вана потемнело. Возможно, из-за общего покровительства «Старшего господина», он сдержался, но недовольство читалось явно. Его взгляд упал на Се Илу в очереди с бокалом. Искажённое шрамами лицо чиновника бросалось в глаза, а его взгляд был прикован к Ляо Цзисяну.
— Сукин сын! На что уставился? — Ци Ван швырнул в него бокалом.
Толпа шарахнулась. Вина в бокале было мало, но осуждающие взгляды жгли сильнее спиртного. Се Илу поднял глаза и встретил взгляд Ляо Цзисяна — в тех глазах было что-то невыразимое. Пухлые, как у бодхисаттвы[28], губы будто шевелились.
Чжэн Сянь поспешил вмешаться:
— Саньгэ, не гневайся. Позволь представить тебе кое-кого.
Это была попытка выручить Се Илу, но тот словно не слышал. Его взгляд по-прежнему следил за Ляо Цзисяном, пытаясь разгадать его выражение. Когда Ци Ван отвернулся, Ляо Цзисян спокойно отвел глаза.
Мимолётный взгляд, а в груди Се Илу заныло. Он не понимал, почему не может отпустить. Будь тот куртизанкой, он бы уже забыл. Но нет — евнух, да ещё и влиятельный Да-дан[29]. Эта абсурдная, нелогичная страсть манила его неодолимо.
Чжэн Сянь представлял Ту Яо, который подошёл с начальниками нескольких отрядов[30] и оруженосцами[31]. Неся большую пиалку[32] вина, он предложил Ци Вану ещё и девушку лет шестнадцати. Глаза евнуха загорелись — в столице ходили слухи о его расточительности на куртизанок. Ту Яо попал в точку.
Девушка была нежной и прелестной, а самой притягательной её чертой оказались трёхдюймовые лотосовые ножки[33]. В юбке, вышитой восемью благоприятными символами[34], она едва переступала, подойдя к Ци Вану, он тот тут же прижал её к себе, словно букет цветов.
— О, моя богиня Чанъэ[35], присаживайся! Не утомляй свои крошечные ножки!
Он усадил девушку себе на колени, жадно обхватив её за талию. Его крупная ладонь скользнула под юбку. Девушка хихикала, прижавшись к его плечу. Ци Ван стащил с неё туфельку — меньше пяди длиной, щедро расшитую лотосовыми побегами.
Чжэн Сянь, хорошо знакомый с этой забавой, наполнил бокал вином и поставил его прямо в туфельку.
Так называемый «Кубок золотого лотоса» был излюбленной утехой знатных господ. Он подал туфельку девушке, чтобы та поднесла тост, но та застыдилась. Это была лишь игра — любой, знакомый с искусством обольщения, понимал бы намёк.
Чжэн Сянь поднял руку за спиной, и с мелодичным щебетом, подобно соловью, появился Го Сяочжо — в лёгком макияже, грациозно покачиваясь, он шёл через пышный сад.
«Весенних красок нынешних отрада
Не померкнет под стеною высокой.
Сердце весны повсюду окрылено,
Дивный цветок за полу зацепился —
Знает, что в сердце, ведёт, куда надо...»
Он исполнял «В поисках сна»[36] в ярко-зелёном наряде и сверкающем венке из цветов. Окинув взглядом толпу, он был точь-в-точь как сама Ду Линян[37], сошедшая с картины. Ци Ван, хоть и не жаловал мужскую компанию, не мог оторвать от него глаз.
Хотя многие за столом пировали с Го Сяочжо, немногие слышали его пение. Его гибкий стан, тени цвета пиона и мёдовый голос околдовывали— достаточно было лёгкого взмаха рукавом, чтобы окутать слушателя благоухающим ветерком.
Го Сяочжо прекрасно осознавал свою красоту и наслаждался вожделением мужчин. Его взгляд упал на смуглого юнца за спиной Ляо Цзисяна — тот, с длинным мечом за спиной, смотрел на него с обожанием. Го Сяочжо сдержанно улыбнулся: «Всё ещё дитя!»
Увидев, что душа Ци Вана теперь принадлежит «прекрасной даме», девушка поспешила поднести «Кубок золотого лотоса» к его губам. Он осушил его одним глотком, велел наполнить снова и поднести Ляо Цзисяну.
Для остальных это был знак высочайшего уважения. Но для Се Илу — мерзость. Он следил, как туфелька приближается к губам Ляо Цзисяна, и вспоминал его стихи: «Сливовый цветок наполняет ароматом твою родину, сосна остаётся с тобой», «Как во сне — ветры и облака не вечны; в мире смертных время не остановить». И ещё — разбивающее сердце «Наньмин»[38]... Как такой человек мог снести унижение от проститутки?!
Но рука Ляо Цзисяна двинулась. Вопреки ожиданиям Се Илу, он без колебаний взял туфельку и улыбнулся:
— Саньгэ, — поднёс он её к губам Ци Вана, — «Подношу сей благословенный кубок путнику, дабы сладость лотоса осталась на его щеках. Младший брат шлёт тебе свои наилучшие пожелания».
Все за столом остолбенели — от его смирения, покорности и изысканной речи. Се Илу почувствовал, будто его сердце сжали кузнечные клещи. Это он. Без сомнения. Элегантность, грация, дух — всё его, нельзя ошибиться.
***
Се Илу был пьян — настолько, что, шатаясь, упал в траву. Очнувшись, он обнаружил, что пир закончился. Вдали слышались приглушённые голоса, но он не обратил на них внимания. Поправив одежду, он собрался уходить, как вдруг услышал:
— Саньгэ.
Это был Ляо Цзисян.
— Лаоба, ты влип! — Это голос Ци Вана.
Се Илу крадучись подобрался ближе. При лунном свете он разглядел их в павильоне посреди озера. Ляо Цзисян сидел, а Ци Ван нервно шагал. Из-за порывов ветра разобрать весь разговор было трудно.
— ...Груши. Сейчас не сезон, так что Нанкин заплатит мне серебром...
Речь шла о карликовых грушах. Се Илу, спрятавшись за камнем, слышал, как голос Ци Вана становился громче:
— В списке чётко указано: Его Величество желает груш. Сколько груш даёт одно дерево?
Это был чистый шантаж — тот же приём, что использовал Жуань Дянь.
— Я возьму по одному ляну серебра за грушу — немного, правда? А с одного дерева выйдет больше ста лянов!
Се Илу остолбенел. Одна груша — один лян, а с дерева — минимум сто. Он видел грушевые рощи за городом — там наверняка было больше десяти тысяч деревьев. Только за эту поездку Ци Ван мог собрать миллион лянов! И это не считая доли местных чиновников. Это разорит народ окончательно — у людей не останется даже денег на похороны!
— ...Зачем я специально заехал в Нанкин? Цзисян, из собранного я могу отдать тебе два из десяти — хватит на подарки на весь год!
Се Илу обливался потом, потрясённый жадностью Ци Вана.
— ...Его Величество и так недоволен. Если бы не Старший господин... Без денег ты думаешь сохранить пост главы Бюро ткачества и шитья?
От Ляо Цзисяна не последовало ни слова. Он молчал, будто онемел.
— ...А насчёт Чжэн Сяня — не спорь с ним по любому поводу. Что говорил Старший господин? Он — Страж Нанкина, правая рука Его Величества в трёх тысячах ли от столицы!
Се Илу не мог больше слушать. Он едва не споткнулся, убегая. Сердце евнуха слишком жестоко. Если бы Ляо Цзисян не вырубил груши заранее, весь Нанкин...
Стой. Он замедлил шаг. Зачем Ляо Цзисян срубил деревья? Неужели правда из-за запаха? Поведение Жуань Дяня в переулке борделей, ночной визит Мэй Ачжа в Военное министерство, молчание министерства после ввода чжэцзянских войск, слова Чжан Цая в грушевой роще...
Се Илу почувствовал, будто его окатили ледяной водой. Мысли путались.
С той ночи он каждый вечер приходил в храм Линфу — но писем больше не было. Какие могут быть письма? — насмехался он над собой. Это я убежал первым. Он вспомнил фонтан Сяолао за Люманьпо[39], нежный ветерок на холме и того, кто стоял внизу, окутанный ароматом сандала. У него была травма ноги. Как он добрался обратно?
Одна лишь мысль об этом заставила глаза Се Илу наполниться слезами
//------------------------------
Примечания:.
[1] Южные ворота (南门) — традиционно главный вход в административный квартал китайских городов, располагавшийся с южной стороны квадратной планировки.
[2] Шаво (沙窝) — буквально «Песчаная яма». Название переулка отражает его расположение в низине.
[3] «Сад Всеобщей Весны» (同春园) — увеселительный сад, название которого содержит намёк на вечное цветение и удовольствия.
[4] Ци Ван (戚畹) — влиятельный столичный евнух. «戚» означает родственник императора по женской линии, «畹» — поле в 30 му, символизирующее богатство.
[5] Буцзы (补子) — квадратные нашивки на халатах чиновников:
[6] Лян серебра (~37 г):
В эпоху Ваньли (1573-1620) 1 лян = 188.8 кг риса
Средний годовой доход крестьянина — 10-15 лянов
[7] Духовая стена (影壁):Располагалась перед входом для защиты от злых духов. Украшалась резьбой с символами долголетия
[8] Архитектура сада:
Арочные мосты (拱桥) — символизируют связь между мирами
Камни Тайху (太湖石) — ценились за причудливые формы, напоминающие горные пейзажи
[9] Чайное просо (荼蘼):Цветёт поздней весной белыми цветами
Символизирует конец весны и увядание
[10] «Дымчатая нежность» (烟丝醉软):Строка из «Пионовой беседки» Тан Сяньцзу (1598 г.)
Описывает состояние любовного опьянения
[11] Сы ли цзянь (司礼监):Управлял императорскими церемониями и надзирал за чиновниками
Глава евнухов имел статус равного первому министру
[12] «Старший господин» (老祖宗):Обращение к главному евнуху двора
Молодые евнухи становились его «приёмными внуками» для карьеры
[13] Куньцюй — оперный стиль, зародившийся в Сучжоу:
Отличается плавными движениями и высокими голосами
«Пионовая беседка» — самый знаменитый спектакль
[14] Чунчу (春初) — литературное имя Се Илу:
«Весеннее начало» — намёк на его чистосердечие
Контрастирует с тёмными делами евнухов
[15] Вышивки у колен (膝襕):Узорчатые полосы на официальной одежде
Питоны обозначали высший ранг среди евнухов
[16] Макуайские корабли (马快船):Длина 123 м, ширина 50 м
Использовались для перевозки дани и войск
[17] Лотосовые ножки (三寸金莲):Идеальная длина — 3 дюйма (7.5 см)
Процесс бинтования начинался в 4-6 лет
[18] «Кубок золотого лотоса»:
Ритуал питья вина из туфельки куртизанки
Символизировал обладание её «чистотой»
[19] «В поисках сна» (寻梦):Монолог Ду Линян о поисках возлюбленного из сна
В исполнении актёров-мужчин (дань) считался особенно утончённым
[20] Наньмин (难鸣):Буквально «трудный крик»
Метафора одиночества и невозможности быть услышанным
http://bllate.org/book/14624/1297549
