Заря едва занималась, когда Се Илу, ещё нежась в постели, услышал крики и стук медных тазов, доносящийся с дальнего конца улицы.
— Да Тянь[1]! Что там происходит? - Поспешно поднявшись крикнул он
— Не ведаю! Сейчас разузнаю! - Отозвался за дверью опочивальни слуга, суетливо неся его туфли.
Се Илу потёр сонное лицо, выбрался из-под одеяла и накинул верхнюю одежду. Только успел затянуть пояс, как слуга ворвался обратно, возмущённо докладывая:
— Словно бы деревья рубят! Все хозяева бегут за город проверять свои!
— Какие деревья? — даже не надев шляпу, Се Илу уже спешил к выходу.
— Карликовые груши, — пояснил Да Тянь, семеня за ним, — Особый сорт, ароматные необычайно! Последние годы как подношение двору идут.
Щёлкнув засовом, Се Илу распахнул ворота. На пыльной улице толпа горожан, вооружившись палками и шестами, уже неслась к городским воротам. Не раздумывая, он переступил порог и присоединился к ним.
Грушевый сад располагался к северу от города, менее чем в полули[2] от Тайпинских[3] ворот. У опушки уже стоял флаг с большим красным иероглифом «Чжи»[4] — знак Управления тканями и нарядами.
По дороге Се Илу пытался выяснить подробности, но люди, заметив его чиновничье одеяние, отворачивались. Лишь у импровизированного помоста стало ясно, кто распоряжается рубкой — всё оказались евнухи в пёстрых еса[5] и шапках с лаковыми полями.
Собравшиеся крестьяне уже теснились у сцены, крича: «Да как же рубить наши деревья?!» и «Ведь это подносные деревья!». Но евнухи, не удостаивая их взглядом, раздавали топоры нанятым бобылям да бродягам[6]. Се Илу взглянул на рощу. Деревца были невысоки, но с мощными стволами — видно, старые.
Некоторые из влиятельных владельцев попытались задействовать связи — им удалось отозвать трёх-четырёх евнухов с помоста для переговоров, но безрезультатно: те лишь качали головами. Се Илу несколько раз пробовал пробиться вперёд, но безуспешно. Тогда он резко взметнул руку и крикнул:
— Где ваш главный?! Я требую аудиенции!
Евнухи, заметив его, зашептались, тыча пальцами в его мандаринскую пуцзы[6] с парой уток. Се Илу продолжил громовым голосом:
— Если никто не явится — напишу мемориал[7] и отправлю прямиком в Пекин!
Эти слова повисли в воздухе. Замолчали не только евнухи — даже крестьяне уставились на него, разинув рты. Медленно из группы евнухов вышел широкоплечий мужчина ростом под семь чи, положив мясистые ладони на пояс. Его голос звучал вкрадчиво-насмешливо:
— Аромат этих деревьев тревожит сон нашего господина[8]. Срубим — вам же легче станет.
— Вздор! — крестьяне вспыхнули. — Деревьям сотни лет! Никому не мешали! Плоды шли самому Сыну Неба!
Отговорка и правда была нелепой. Се Илу собрался парировать, но шум с тыла заставил его обернуться. В ста шагах показалась группа людей — толпа расступалась перед ними, будто море перед носом джонки. Впереди шёл мужчина в винно-лиловом еса[9], без головного убора, с распущенными волосами[10]. Смуглая кожа и крупные глаза выдавали в нём неханьца[11].
Эти евнухи носили на поясах длинные дао — по выправке видно, бывалые воины. Проходя мимо Се Илу, вожак намеренно толкнул его плечом. Не останавливаясь, он крикнул здоровяку на помосте:
— Ишиха! Да это ж моська дворцовая! Чихнёшь — пополам переломится! Не трать время!
Се Илу побелел от ярости и вцепился в воротник обидчика. Тот что-то гаркнул на своём языке — и с лязгом из-за его спины показалось лезвие дао длиной в добрые два чи.
Окружающие шарахнулись. В сизом свете зари клинок блеснул, и Се Илу разглядел держащего его: темнокожего, с круглыми глазами и длинными ресницами, лет двадцати ровесника Чжан Цая из храма Линфу[12].
— Раз уж вытащили мечи — рубить будем не только деревья! — Фигура в лиловом еса оскалилась, вырвалась из захвата и обвела толпу взглядом. — Есть возражения?
Тишина.
— Нет? — кивнул мужчина. — Тогда строиться на подпись!
Подпись означала регистрацию имени, места жительства и количества деревьев. Первым подошёл мелкий торговец. Прочитав список, он задрожал:
— У меня триста деревьев! Почему записано триста пятьдесят?
Лиловый еса склонил голову, будто разглядывая диковинного жука:
— Раз записано — значит, будет. И древесину сдашь за все триста пятьдесят.
— Но откуда я её возьму?! — остолбенел торговец.
— Не хватает деревьев? — Лиловый еса осклабился, окидывая толпу взглядом, будто выбирал следующую жертву. — Так заплати серебром! По одному таэлю[13] за ствол.
Это был откровенный грабёж. Се Илу не выдержал. Раздвинув толпу, он ткнул пальцем в нос смуглому евнуху:
— Хочешь — верь, хочешь — нет! Но после моего донесения ты лишишься не только должности!
Ветераны-скопцы единым движением обнажили дао. Лезвия выстроились в ровную линию, сверкая в утреннем свете. Лиловый еса придвинулся вплотную, опустив голову так, что крючковатый нос стал похож на клюв, а тёмные глаза сузились, как у хищной птицы:
— Не думай, что твой жалкий чиновничий значок шестого ранга меня остановит!
Се Илу лишь фыркнул:
— Попробуй!
Крестьяне, ахнув, потянули его за рукава, шепча в уши:
— Не связывайся! Это Жуань Дянь — настоящее исчадие ада!
— Вечно лезет в драку!
— Вьетнамцы они, звери! Даже старшие евнухи[14] их побаиваются!
Се Илу лишь стиснул зубы. Жуань Дянь, напротив, казался радовался возможности подраться. В момент, когда противники готовы были схлестнуться, с юга донеслось поскрипывание паланкина. Занавески из алого муслина и изумрудная крыша явно говорили о том, что это был женский паланкин и из весёлых кварталов[15].
Выражение лица Жуань Дяня мгновенно переменилось. Он взмахнул рукой, и клинки скрылись в ножнах. Пройдя мимо Се Илу с презрительной усмешкой, он засеменил к носилкам и заговорил слащавым голосом. За шёлковой занавеской мелькнула рука с вышитым платочком.
— Ай-я-я[16]! — крестьяне тут же оживились. — Она ж за деревьями приехала!
Девушка действительно показала на рощу за спиной Жуань Дяня.
«Неужели у куртизанок в Нанкине тоже есть земли?» — изумился Се Илу.
— Кто это?
Толпа подмигнула:
— Любовница Жуань Дяня. Янчжоуская[17] девица из Чжуши[18]!
Кто-то фыркнул:
— Скопец, а в публичный дом ходит! Деньги на ветер!
Се Илу нахмурился. Хоть евнухи и были несносны, но такие слова переходили границы. Тем временем куртизанка приподняла занавеску, явно приглашая Жуань Дяня внутрь. Тот шагнул в паланкин, и под ритмичные выкрики носильщиков процессия двинулась обратно в город.
Упрямый Се Илу последовал за ними. Жуань Дянь, выглянув из-за занавески, скривился и плюнул в его сторону.
Чжуши располагался к северо-востоку от моста Цяньдао[19]. Заведение было заурядным, с девицами без лицензии[20]. Лабиринт узких переулков сжимался, как удавка. Носилки остановились перед деревянным домом, где Жуань Дянь, бросив на Се Илу последний злобный взгляд, скрылся за дверью.
Се Илу неловко замер у входа. Улица была пустынна, лишь редкие гуляки бросали на него любопытные взгляды. Внезапно с верхнего этажа донеслись рыдания, затем — грохот разбитой посуды.
— Давай! Испробуй мое терпение — больше ногой сюда не ступлю! — гремел голос Жуань Дяня. Женский голос умоляюще прошептал:
— Всего несколько деревьев! Неужели нельзя сделать исключение?
Окно с треском захлопнулось. Се Илу насторожился. Всё это было подозрительно. Главный евнух Управления тканей Ляо Цзисян жил в Нанкине годами — груши росли всё это время. Почему рубка началась именно сейчас? Если цель — лишь вымогательство, почему нельзя пощадить деревья любовницы Жуань Дяня?
На лестнице послышался топот. Жуань Дянь спускался вниз, а за его спиной всё ещё слышались рыдания. Се Илу поймал его взгляд — уже не гневный, а вопрошающий.
Скопец, кажется, понял этот взгляд. Его агрессия угасла. Он уже собирался пройти мимо, когда Се Илу схватил его за рукав:
— Деревья должны быть непременно срублены?
Жуань Дянь молча стряхнул его руку. И только садясь в паланкин, бросил через плечо:
— Ни единого ствола не останется!
***
Цюй Фэн сидел в паланкине с синими занавесками, покачиваясь на пути к Министерству налогов[22]. Приоткрыв занавеску, он окликнул слугу:
— Что сегодня за смятение? Весь город словно с ума сошёл.
— Говорят, Управление тканей рубит грушевые деревья, — причмокнул слуга. — Народ взбеленился.
— Грушевые? — Цюй Фэн, ещё не очнувшийся от вчерашних возлияний, потер виски. — Нелепость.
— Нашей семье-то сады не принадлежат! — слуга злорадствовал. — Пусть себе бунтуют!
Цюй Фэн не ответил. Эти «мелкие дрязги» его не занимали. Он лениво скользнул взглядом по улице. Весь Нанкин будто вздулся от суеты. Прохожие спешили, лица напряжены. Даже воздух дрожал от беспокойства.
— Зачем деревья рубить?
— Вестимо, — слуга буркнул, — Говорят, аромат карликовых груш Управлению покой нарушает.
«Какая чушь!» — мысленно усмехнулся Цюй Фэн. Его раскосые «персиковые глаза»[23] скользнули по толпе. Люди сплошным потоком двигались к городским воротам, лишь изредка встречались идущие в обратную сторону. Среди них — хромающий человек в горохово-синем тели[24] — одежде младших евнухов.
Чистый порыв сострадания заставил Цюй Фэна прищуриться. На шляпе и штанах незнакомца виднелись следы грязи. Он шёл, останавливаясь через каждые несколько шагов — видимо, падение было болезненным.
— Стой, — Цюй Фэн стукнул веером по крыше. — Подзови того в синем.
Слуга брезгливо сморщился:
— Он же грязный скопец. Зачем?
— До Военного министерства недалеко. Дойду пешком. А ты проводи его, куда идёт.
Слуга поморщился. Для него, слуги чиновника, такое поручение было оскорбительным:
— Разве господин не гнушается этими бесполыми тварями?
Цюй Фэн холодно поднял бровь:
— Ты отказываешься?
— Не смею! —попятился слуга и бросился к евнуху.
Цюй Фэн вышел из носилок, грациозно расправив пояс с нефритовыми подвесками. Он уже собирался пройти мимо, бросив на незнакомца снисходительный взгляд, но — замер.
Овальное лицо, глаза-«фениксы»[25], высокая переносица и крошечная родинка под правым глазом. Он узнал его. Цзинь Тан — правая рука всесильного Ляо Цзисяна, кореец[26] из Гаоли.
Цзинь Тан тоже узнал его. Они не были знакомы, но пересекались на официальных приёмах. Он уже взялся за полы одежды, собираясь войти в носилки, но замер — ведь они принадлежали Цюй Фэну.
Повисла неловкая пауза. Если бы Цюй Фэн знал, кто перед ним — он бы ни за что не проявил сочувствия. Цзинь Тан понимал это. В его глазах мелькнуло острое отвращение.
Цзинь Тан первым сделал церемонный жест. Цюй Фэн машинально ответил тем же. Молчание затягивалось. Наконец, сквозь зубы Цюй Фэн выдавил:
— Прошу прощения за бестактность.
Лицо Цзинь Тяна оставалось невозмутимым:
— Выполнял поручение. Столкнулся с толпой у ворот.
Какое поручение требует переодевания в младшего евнуха? Цюй Фэн сделал вид, что не заметил намёка. Лениво указал на носилки:
— Прошу.
Внутри всё сжалось. Подать носилки юному скопцу — одно. Но уступить их приближённому всесильного евнуха — другое. Если слухи об этом дойдут до двора — оправдаться будет невозможно[27].
Цзинь Тан понимал его дилемму. Взгляд его выражал одновременно благодарность и презрение. Он сжал губы:
— Благодарю, но я дойду сам.
Отказ прозвучал так резко, что Цюй Фэн вздрогнул. То ли это была ненависть, то ли униженность скопца — но в нём внезапно пробудилось что-то похожее на стыд.
— Садитесь, — настаивал он. Притворяться было бессмысленно. — Хромать — некрасиво.
Цзинь Тан взглянул на него исподлобья, затем опустил глаза. В его позе читалась хрупкость — та, что пробуждает в мужчинах желание защитить. Но для евнуха он был слишком нежен.
Медленно покачав головой, Цзинь Тан отступил на шаг:
— Благодарю, но нет.
«Упрямец», — подумал Цюй Фэн, но улыбнулся:
— Как пожелаете. Счастливого пути.
Как два листа, уносимых ветром в разные стороны, они разошлись. Цюй Фэн захлопнул занавески паланкина. Когда качающиеся шаги носильщиков поравнялись с хромающим Цзинь Таном, он невольно пробормотал:
— Откуда он шёл?
— От храма Линфу, — равнодушно отозвался слуга. — Хромает он заметно. Я видел, как он вышел с переулка у храма.
//____________________________________
Примечания:
[1] Да Тянь (大天) — букв. "Великое небо"; традиционное имя для слуг в минскую эпоху.
[2] Ли — ок. 500 м.
[3] Тайпин (太平) — "Великий мир".
[4] Чжи (织) — здесь: аббревиатура Управления тканями и нарядами (织染局).
[5] Бобыли (光棍) и бродяги (乞丐) — нанятые за гроши маргиналы.
[6] Пуцзы (补子) — нашивка на халате чиновника с символикой ранга (мандаринские утки — 6-й ранг).
[7] Мемориал (奏疏) — докладная записка императору.
[8] "Господин" (老祖宗) — здесь: глава евнухов (эвфемизм).
[9] Еса — парадный кафтан с перехватом.
[10] Ванцзинь (网巾) — сетка для волос, обязательный элемент мужского костюма эпохи Мин.
[11] Неханьские народы — здесь предположительно чжурчжэни или монголы.
[12] Храм Линфу — буддийский храм в Нанкине.
[13] Таэль (两) — ок. 37 г серебра.
[14] "Старшие евнухи" (大珰) — высшие чины евнухов.
[15] "Весёлые кварталы" (勾栏) — официальные кварталы красных фонарей.
[16] "Ай-я-я" — междометие, передающее народную реакцию.
[17] Янчжоу славился своими куртизанками ("тонкими кобылками").
[18] Чжуши (珠市) — "Жемчужный рынок", район публичных домов.
[19] Мост Цяньдао (千道桥) — букв. "Мост тысячи путей".
[20] "Без лицензии" (私窠子) — нелегальные проститутки.
[21] "Дон-дон" — звукоподражание тяжёлым шагам.
[22] Министерство налогов (户部) — отвечало за сбор податей.
[23] "Персиковые глаза" (桃花眼) — раскосые, с припухлыми веками.
[24] Тели (贴里) — повседневная одежда младших евнухов.
[25] "Глаза-фениксы" (丹凤眼) — узкие, с приподнятыми уголками.
[26] Гаоли (高丽) — древнее название Кореи.
[27] Контакты чиновников с евнухами считались неприличными.
http://bllate.org/book/14624/1297542
