Швейцария, Базель.
Международное управление надзора.
— В Шэньхае полностью снят режим тревоги первого уровня, можете не беспокоиться. На этот раз всё оказалось просто случайностью…
Фрич Нильсен стоял у панорамного окна конференц-зала, держа между пальцами сигарету. Белёсый дым лениво тянулся к потолку, а он, глядя в холодное швейцарское небо, слушал доклад по спутниковой линии.
Серебристо-седые волосы были безупречно зачёсаны назад, серо-голубые глаза оставались спокойными и холодными, как северный лёд. Но на резком, волевом профиле на миг мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. Он прервал собеседника мягким, почти тёплым тоном:
— Я всё понял. Главное, что с тобой всё в порядке.
Кто бы мог подумать, что человек, известный миру как «Волк Одина» — первый в мировом рейтинге сверхлюдей, символ силы, страха и безоговорочной власти, — способен говорить таким голосом. В нём не было и тени той холодной жёсткости, с которой он привык ломать чужую волю; лишь усталая теплотa, не свойственная диктатору, перед которым склонялись правительства.
— Юэ Ян звонил из центрального управления, сказал, что ты жив и не пострадал, — продолжил Нильсен спокойно. — Но я всё равно волновался. Ждал, когда ты сам выйдешь на связь. Теперь, когда знаю, что ты очнулся, я спокоен. Всё остальное — потери, последствия — несущественно.
С другого конца линии раздался тихий, сдержанный голос Шэнь Чжо, в котором слышались извиняющиеся интонации:
— Не ожидал, что в моём округе может произойти подобный инцидент. На деле всё разрешилось только благодаря вмешательству господина Бая.
— По уровню угрозы это одно из самых серьёзных покушений в мире, — перебил Нильсен, в голосе его звучала не только похвала, но и железная уверенность. — Любой другой регион уже утонул бы в хаосе. То, как отреагировало шэньхайское управление, — образцово. Это целиком твоя заслуга.
Он сделал затяжку и добавил, с лёгким нажимом:
— Что касается господина Бая — как S-классовый сверхчеловек, он просто исполнил свой долг. Когда здесь закончу с текущими делами, лично приеду в Шэньхай, чтобы поблагодарить его.
На другом конце линии повисла короткая, почти невесомая пауза.
— Благодарю вас за беспокойство, — сказал Шэнь Чжо, стоя у зеркала в больничной ванной. Он прищурился: на внутренней стороне нижней губы — крошечная кровавая точка, след от клыка господина Бая.
Кожа у него всегда была слишком тонкая, а сила S-классового сверхчеловека — чересчур велика, настолько, что едва ли способен рассчитать собственное давление.
Голос Шэнь Чжо в трубке звучал спокойно, даже с лёгкой усмешкой, и лишь в самой глубине последнего звука проскальзывал едва уловимый скрежет зубов:
— В конце концов, мы с господином Баем… не настолько знакомы.
— Отдыхай, Шэнь Чжо, — Нильсен усмехнулся. — А того сверхчеловека, по имени
Жун Ци, я возьму под личный контроль. Не тревожься, я всегда на твоей стороне.
— Понимаю, — коротко ответил Шэнь Чжо.
Он отключил связь.
В то же мгновение Нильсен опустил телефон и повернулся к залу.
В конференц-зале стояли десятки фигур — не живые тела, а трёхмерные голографические проекции членов Совета Безопасности ООН. Лица были холодны и настороженны, с той странной смесью эмоций, что невозможно разобрать: страх, раздражение, любопытство. Никто не произнёс ни слова. Воздух в зале казался плотным, вязким от напряжения.
— Что, удивлены? — Нильсен чуть приподнял уголок губ, вежливо и ослепительно, но в каждом звуке сквозила язвительность. — А я-то думал, что, услышав, как Шэнь Чжо остался жив, вы все вскочите, обниметесь и поблагодарите Господа сквозь слёзы.
Ответом было молчание.
— Не радуешься, Камерон? — обратился он, повернув голову к одному из голографических кресел.
В далёком Нью-Йорке Камерон, вероятно, сидел в своём особняке, закинув ногу на ногу и сцепив пальцы в замок — безупречно выдержанный, с тем самым выражением снисходительного дипломата, которое раздражало всех без исключения.
— Я никогда не сомневался в живучести Шэнь Чжо и его… необъяснимом везении, — лениво произнёс он. — Боюсь, его стоит жалеть не из-за покушений, а из-за того, способен ли его ржавеющий мозг продолжать работу над проектом HRG. Всё-таки это единственное, что в нём ещё имеет ценность.
— Позвольте вас поправить, мистер Камерон, — сухо ответил Нильсен. — Шэнь Чжо теперь главный надзорный инспектор по эволюционировавшим. Возврата к вашим исследованиям HRG у него больше нет.
Он сделал паузу, глядя прямо в пустое кресло голограммы, и закончил холодно:
— Его вы давно бросили. Теперь он в наших руках.
В зале повисла гнетущая тишина.
Если бы это были не проекции, кто-нибудь из присутствующих, пожалуй, не удержался бы и попытался врезать Нильсену — хотя бы просто, чтобы разрядить этот воздух, тяжёлый, как перед грозой.
— О, правда? — лукаво ответил Камерон, приглаживая рукав сапфирово‑синего костюма.
— Раз уж мы удостоверились, что он жив, — продолжил он и обвел взглядом стол, улыбаясь, — то по крайней мере цель сегодняшнего собрания достигнута. Господа, на этом всё.
По обе стороны длинного стола голографические проекции один за другим растворились; Камерон нажал на кнопку и в следующую секунду уже снова сидел в саду собственного дома.
Сезон дождей принёс с собой солоноватый, влажный ветер.
Он устроился в кресле под верандой; небо лилось тропическим ливнем, ветви деревьев яростно гнулись, фонтаны плескали разлетающиеся по воде брызги.
Помощник, склонясь, подал ему тёплый чай с бумагами в руках: — Мистер Камерон.
На лице Камерона всегда играла искусственная улыбка, но глаза — серо‑зелёные — оставались бесстрастными.
— Шэнь Чжо полностью под контролем Фрича Нильсена, — сказал он, глядя на дождь. — Надо постараться уничтожить Нильсена. Без этого мы не вернём себе проект HRG.
Помощник вздохнул, обеспокоенный:
— Но вы уверены? Это серьёзно. Доктор Шэнь — человек чрезвычайно развитого ума, да и характер у него не из мягких...
— «Не из мягких», — Камерон прервал его с презрительным смешком, будто слышал самую нелепую глупость.
— Ты не знаешь Шэнь Чжо, — с холодной усмешкой произнёс Камерон. — Он мягкотел, сентиментален, слишком легко поддаётся давлению. Его всегда тянет к тем, кто жаждет власти, — вот почему рядом с ним неизменно оказываются такие, как Фу Чэнь, Нильсен… и теперь этот, как его, Бай Шэн. Без проекта регенерации человечества он был бы обузой — бесполезной, никчёмной.
Речь оборвалась. Камерон опустил взгляд.
По подлокотнику кресла, прямо по его руке, медленно ползла крошечная муравьишка — должно быть, дождь выгнал её из убежища. Едва ощутимое щекочущее движение, почти незаметное — но он почему-то не отдёрнул руку.
Хрупкое, ничтожное существо. Одно движение пальцев — и от него не останется даже следа.
Камерон долго смотрел на муравья. Безмолвно, неподвижно. Лицо застыло, глаза казались пустыми, в серо-зелёных зрачках отражалось лишь мёртвое, холодное небо за окном.
«…Дождь… тает… тепло… молекулы… расходятся…»
Память выхватила обрывок: мальчик — шесть лет, неловкий, заикающийся. Сидит на мокрой земле перед грозой, растопленным леденцом приманивает муравьёв. На бледном лице — выражение детской обречённости.
Потом небо обрушилось ливнем. Мальчика промочило до нитки. А затем дождь стал кровью — красные струи стекали по его широко раскрытым глазам, впитывались в простыню больничной койки. Монотонно тикали приборы.
«…Речь не развита, — говорил кто-то, — после этого облучения возможны необратимые генетические изменения…»
«Он пережил гибель родителей, психика травмирована. Наблюдаются тяжёлые нарушения в развитии нейронных связей…»
«Вероятно, он так и останется в вегетативном состоянии. Родным стоит приготовиться…»
Палата была пуста. Белый свет ламп отражался от отполированного до блеска пола.
Мир застыл в этой тишине — как замершая капля крови.
Кармерон присел, опираясь рукой о край кровати, и долго смотрел в неподвижные зрачки мальчика. Голос его звучал тихо, почти ласково:
— Ты ведь понимаешь, в этом мире выживает сильнейший. Слабых оставляют позади. Правда?
Глаза не дрогнули.
Они были, как кусочки безжизненного стекла, устремлённые куда-то в пустоту, где плыли невидимые частицы света.
На лице самого Камерона — юного, с перевязанными лбом и рукой, под бинтами угадывалась кровь, подсохшая, тёмная. Он поднялся, глядя сверху вниз на крошечное, бездушное тело — словно на сломанную куклу. Хотел что-то сказать, но губы замерли, дыхание вышло коротким выдохом и растворилось в мертвой тишине палаты.
— Прощай, брат, — прошептал он. — И да не встретимся вновь.
Он повернулся, шагнул к двери. В тот миг, когда створки мягко сомкнулись, ему почудилось — мальчик на кровати шевельнулся, словно хотел протянуть руку. Но, когда Камерон взглянул внимательнее, там уже ничего не было.
Палата стояла в тишине: лишь тонкая, хрупкая фигурка в белом, недвижимая, как статуя.
Может, показалось, — подумал он.
Металлическая дверь беззвучно скользнула, отрезав прошлое. Он не обернулся. Белый свет коридора ослепительно ударил в глаза, вытянул за ним длинную тень — и, шаг за шагом, она растворилась в другом, новом мире.
С этого мгновения пути двух братьев разошлись навсегда.
Грохот дождя не стихал ни на мгновение. Камерон распахнул глаза.
С водостока беспрерывно стекали струи, дробясь о каменный пол галереи; помощник всё ещё стоял неподвижно, как вкопанный, не смея пошевелиться.
Камерон молча протянул руку, сорвал с кустов роз одинокий лист, аккуратно поддел им муравья с тыльной стороны ладони и перенёс на землю. Крошечная чёрная точка мгновенно исчезла в щели между камней.
— Если давать муравьям слишком много сахара, — произнёс он негромко, — они не будут благодарны. Они станут жадными, безумными, ринутся друг за другом и в конце концов захлебнутся.
Помощник застыл, не зная, как реагировать.
Камерон смотрел куда-то сквозь дождь — взгляд его будто пронзал пространство, время, саму реальность, устремляясь туда, где в далёком, размытом саду мерещилась одинокая детская фигурка.
— Люди и сверхлюди — все они муравьи, Шэнь Чжо, — прошептал он. — Не становись их спасителем. Не превращайся в святого, пригвождённого к кресту.
И время снова двинулось — кольцом, спиралью, через ослепительное небо. Под светофорами ревели потоки машин, миллионы существ спешили, как муравьи, увлечённые эволюционным течением — туда, в крошечное, неведомое будущее.
http://bllate.org/book/14555/1289538
