Я на мгновение усомнился в собственном зрении. Должно быть, то же испытал и Папа, не отводивший своих серых глаз от ребёнка. Ещё мгновение назад в них не было ничего кроме враждебности и гнева, сейчас же они выражали полнейшее изумление и замешательство.
Герцог схватил ребёнка за волосы и сорвал их полностью.
Серебристые пряди беспорядочно рассыпались по полу.
Но мальчик не вскрикнул от боли. Несмотря на то, что с него буквально сняли скальп, выражение его лица не изменилось. Не было ни крови, ни повреждённой кожи. Там, где до этого был парик, похожий на волосы Герцога, обнажились короткие пряди тёмного цвета с синеватым оттенком, плотно прилегающие к голове мальчика. Чёрные с синевой волосы. У мальчика был точь-в-точь такой же цвет, как у молодого Папы, стоящего напротив.
Все присутствующие были так шокированы, что затаили дыхание. Пала завеса великой тайны. Миг молчания растянулся в вечность.
— Истея никогда тебя не предавала.
Когда Папа смотрел на волосы ребёнка, в его глазах было смятение. Казалось, он не мог постичь, как эти отливающие синим пряди оказались на голове мальчика. Все его обвинения в адрес Герцога - вражда, ревность, предательство - и вот этот ребёнок с волосами точь-в-точь как у него самого...
— Скорее, она пыталась защитить вас обоих.
Даже мне стала понятна эта запутанная история. Рейса, которого все считали плодом кровосмесительной любви Герцога и его сестры-близнеца, на самом деле был ребёнком Папы... его сыном. Вероятно, Истея родила мальчика от Энриона, но не смогла открыть правду, представив его как сына Герцога. Так Энрион, не ведая истины, возненавидел Герцога, в то время как Истея любила именно его.
— Чтобы сделать это, ей пришлось тебя обмануть, но благодаря этому она спасла и тебя, и ребёнка.
— От... кого? — глухо пробормотал Папа. — Я тоже... Возможно, она хотела защитить меня... И потому готе её жестокие слова... Были моменты, когда я думал, что должен уйти... Должен был исчезнуть, чтобы защитить её... Но если не ты...
Голос его дрожал, слова путались, будто он всё ещё не мог вырваться из оцепенения. Взгляд Папы не отрывался от волос ребёнка — с синим отливом, как его собственные. Его лицо выражало потрясение человека, который видит, но отказывается верить.
Мальчик тоже смотрел на Энриона широко раскрытыми глазами, в которых дрожали слёзы. Но это был не страх перед незнакомцами. В тот миг, когда он разглядел отцовские волосы, сердце подсказало ему правду — перед ним его отец.
— Я дорожу Ис и люблю её, - презрительно сказал Герцог, после того, как Энрион спросил, от кого же она пыталась защититься. — Но она никогда не была объектом моей физической любви. Странно если бы такое было между братом и сестрой.
Глаза Папы снова расширились — эти здравые слова, прозвучавшие из уст Герцога, поразили его. Он выглядел как человек, осознавший всю глубину и абсурдность своего заблуждения. Да, меня тоже ошеломила эта нелепая ошибка. Я и правда считал, что Герцог испытывал к сестре кровосмесительное влечение… что именно он — отец её ребёнка.
— Но вы... Тимаевы...
— Мы просто болтали про чистоту крови. Но все как с ума сошли.
Герцог, говорящий о моей семье, был предельно циничен.
— Энрион, по твоему мнению Камид был в здравом уме?
Папа промолчал, не ответил на вопрос. Ненависть, которую он испытывал к Герцогу, должна была быть направлена против короля Тимаева, Камида Бонди. Однако Папа, не зная, что во всём была вина Камида, дошёл до этого рубежа, ведомый его рукой. Даже если объект ненависти был ошибочен, вина за его ошибки по-прежнему оставалась на нём. Папа выглядел глубоко подавленным, обнаружив, что человек, которого он ненавидел больше всех, на самом деле пытался защитить его самого и ту, которую он любил.
Теперь взгляд, которым он смотрел на Герцога, был совсем иным, чем прежде. Ситуация требовала иного. Это был взгляд, полный благодарности и сожаления, но и обиды за то, что всё это скрывалось до сих пор. За те чувства, которые ему пришлось испытать. Поглощённый ненавистью к Герцогу, считая его безумцем, Папа Энрион, должно быть, пережил адские муки. Сожалея о прошедших годах, Папа казался на пороге нервного срыва.
— ...На самом деле, я беспокоился, что ты, Энрион, больше не любишь Истею, — Герцог слегка усмехнулся и пробормотал, наблюдая, Папа переживает свою боль, совершенно не скрывая чувств.
Лицо Папы исказилось, словно от физической боли, такая реакция не допускала ни малейшего сомнения в его чувствах.
— Ради неё я был готов отказался даже от этого сана. Я... Как я могу не любить её... ...
Это была поистине душераздирающая исповедь любви. Он – надежда церкви, человек, выросший под всеобщим покровительством, но возлюбивший так сильно, что был готов отречься от всего, что нёс на своих плечах, и выбрать иной путь. Нельзя отрицать, что это была великая любовь.
— Какого чёрта.
Однако нашелся тот, кто такое не проняло. Наш Герцог произнёс это так, будто ему всё это омерзительно, но был циничен и спокоен. Он оборвал Папу на полуслове.
— Так. Знай ты тогда, что ребёнок, которого носила Ис, был твоим, ты бы наверняка довольствовался бы саном епископа в каком-нибудь приходе Тимаева, ты бы даже не задумывался о позиции Папы. Думаешь, в таком положении ты смог бы защитить Ис от Камида? Наверняка, закончил бы как граф Фриска.
Папа открыл рот, скривившись, при упоминании о графе и намёке на его убийство со стороны Герцога. Но прежде, чем он успел возразить, удары посыпались один за другим:
— Зная о твоём мягком характере, она скрыла правду. Потому что у тебя не было сил противостоять Камиду, и ты был дураком, на которого едва ли можно было положиться.
— Нет...
В тот момент я подумал, что хотел бы заткнуть уши ребёнку. В конце концов, он же его отец... Нет, правда, не лучшим образом для эмоционального развития ребёнка, когда его родного отца безжалостно пронзает колкими словами собственный дядя. Разве не жестоко называть отца ребёнка дураком прямо при нём?
Но Папа, казалось, испытывал иные чувства. Я не знал характера Энриона в прошлом, но вспомнил, как Герцог упоминал о его военных играх. Думаю, это было, когда он был ещё зелёным юнцом в Тимаеве, но, если ему удалось уговорить Герцога играть с ним в солдатики, вряд ли он был заурядным. Скорее талантливым, но незрелым юношей. Папа закусил нижнюю губу, возможно, тоже вспоминая те дни. Выражение, появившееся на его лице, можно было описать лишь как невыразимо несчастное.
Между тем, когда он смотрел на ребёнка, в его глазах дрожали слёзы, готовые вот-вот пролиться. Он был похож на парусник, попавший в шторм. Ребёнок тоже посмотрел на Папу, поймал его взгляд. Янтарные глаза сверкали на лице, столь похожем на лицо Герцога. Мальчик закусил губу, замешкался и, преодолевая смятение, заговорил:
— Ваша Светлость... ... . Значит, это... мой... отец... ... .
— Твой отец – это я. - Прежде чем ребёнок закончил, твёрдо заявил Герцог.
При этих словах Папа и пришедшие с ним рыцари, у которых тоже выступили слёзы, вздрогнули и одновременно посмотрели с крайним недоумением. Разумеется, Герцогу не было до этого никакого дела, и он продолжал, обращаясь к мальчику:
— По закону Папа не может жениться или иметь детей. Если бы он был кардиналом или епископом, это ещё можно было бы замять. Ох, сейчас стало немного сложнее. Святой Престол велит строго придерживаться доктрины: если у служителя Церкви обнаружится незаконнорожденный ребёнок, он будет немедленно обвинён в распутстве и отлучён.
Папа снова содрогнулся, словно от удара ножом. На этот раз Герцог совершенно не обратил на это внимания.
— Не то чтобы у пап прежних времён не было незаконнорожденных детей... ...Да, он мог бы стать епархиальным епископом. Вот тогда дела пошли бы по-настоящему хорошо.
Было неясно, поймёт ли ребёнок лет десяти все слова Герцога. Но он выглядел очень смышлёным. Герцог погладил тёмные с синевой волосы слушавшего его мальчика. Честно говоря, это был не слишком ласковый жест.
— Конечно, раз я не женат, хоть ты и не мой ребёнок, но придётся тебе побыть внебрачным. Однако, поскольку Тимаев признаёт незаконнорожденного ребёнка, рождённого от кровосмешения, официальным наследником, ты можешь стать принцем Тимаева. ...Хочешь быть принцем? Это в сто раз лучше, чем быть незаконнорожденным сыном Папы.
При этих словах лицо самого Папы покраснело. Он тоже сжал губы, словно от стыда. Однако он не стал оправдываться. Потому что слова Герцога были верны. Более того, Герцог открыл ему лазейку:
— Ты будешь моим единственным ребёнком – как ныне, так и впредь – и унаследуешь трон после меня.
Даже Папа при такой уверенности Герцога посмотрел на него с изумлением. Рейса, достаточно взрослый, чтобы понять значение слов «унаследовать трон», на мгновение задумался. Мальчик, глубоко о чём-то размышлявший, засомневался, но осторожно спросил:
— ...А если Ваша Светлость женится, у вас будут другие дети, как же я... ... .
— Мой любимый человек не способен родить дитя.
Прежде чем ребёнок закончил свой осторожный вопрос, Герцог сказал, как припечатал. Но это было немного... ...Почему-то от этих слов у меня сжалось сердце. Любимый человек? Откуда у Герцога такой человек? Да ещё и неспособный рожать. Неужели он говорил это, чтобы успокоить Рейсу и Папу? У мальчика тоже было выражение лица, как будто он не до конца поверил словам Герцога. Однако тот лишь слегка улыбнулся и не стал вдаваться в подробности.
— Уже глубокая ночь, так что иди спать.
— Ах... ... .
— Разве ты не хороший мальчик, Рейса?
— ...Да, Ваша Светлость, — послушно, без тени возражений ответил ребёнок.
— Погоди минуту! — Это Папа не выдержал. — Всего минуту! Ещё совсем немного!
— До сих пор ты не смог вымолвить ни слова. Поговорим в следующий раз, когда соберутся Ис и Рейса будут вместе.
Герцог не испытывал ни жалости, ни раскаяния. Несмотря на жалобную просьбу Папы, он холодно отказал и отослал ребёнка прочь. Бросив ещё один взгляд на своего настоящего отца, мальчик вежливо поклонился ему и Герцогу и вышел из зала. Папа проводил его печальным взглядом и не мог отвести взгляда от двери, за которой он скрылся.
— ... ...Почему...
Когда мальчик ушёл, Папа спросил Герцога уже более спокойным голосом:
— Почему ты не убил Камида раньше? У тебя была возможность. И ты был способен на это.
— Камид глуп, но он делает, что может в его ситуации. Если он умрёт, естественно, что Ис и я окажемся под подозрением. Разве я не должен был создать ситуацию, достаточно убедительную, чтобы она не переросла в открытую вражду ко мне, даже если меня заподозрят? Не то чтобы у меня не было возможности устранить их всех.
— Значит, на твоём пути к трону ты должен убивать людей, которыми будешь править, и сжигать города?
— ...Верно. Если король внезапно погибнет при загадочных обстоятельствах, королева ни за что не останется в стороне. Если вмешается семья королевы, восстанет север Тимаева, и если в Тимаеве начнётся гражданская война, обрадуются только такие, как Серивов и Оссиан. Нет нужды так усложнять ситуацию.
…Даже если бы это произошло, я почему-то был уверен, что Герцог легко бы со всем справился — вероятно, после нескольких сражений в этой войне во мне накопилась некая вера в него. Все смутно знали, что Герцог — человек решительный, но он и его сестра ждали целых десять лет. Мне казалось, что он скорее предпочёл бы разгромить всех, чем терпеливо ждать подходящего момента, действуя из тени…
У Папы тоже было растерянное выражение лица. Эрцгерцог лишь пожал плечами.
— Потому я и отложил это дело и так долго скрывал правду, к тому же Ис считает убийство брата непростительным преступлением.
— ... ...Истея?
— Да. Но она так говорила раньше... Если не понимаешь, спроси её саму. Я с ней и так редко говорю.
— ...А где она сейчас?
— Рядом с Камидом. Старается задержать его в Тимаеве. Кроме того, она наконец решила принять меры, чтобы избавиться от Камида... ... Должно быть, ей было очень больно принимать такое решение, столь для неё нехарактерное.
Лицо Папы омрачилось при мысли, что Истея остаётся рядом с Камидом, виновником всей этой ситуации. Я бы на его месте захотел бы немедленно забрать её. Герцог посмотрел ему в лицо и коротко вздохнул.
— Скоро всё закончится.
— ... ... .
— Когда я стану королём Тимаева, статус и безопасность Рейсы будут гарантированы.... Неплохая идея — отправить его учиться в Святой Город. Ребёнок не может поехать один, поэтому самая высокая по статусу женщина королевского дома Тимаева в качестве сопровождающей вполне подойдёт.
Для Папы это была невероятно обнадёживающая перспектива. Его лицо мгновенно прояснилось. В то же время его черты наполнились твёрдой решимостью.
— Можно считать, что война окончена?
— Разумеется. Разумеется. Декларация будет немедленно отозвана, а Союзные Силы отступят.
— Со стороны Серивова будет переполох.
— Не имеет значения. Главное — завершить дело.
Решимость Папы казалась непоколебимой — будто он готов был положить конец войне, даже если для этого пришлось бы уничтожить Серивов. Его настроение разительно отличалось от того, с каким он вошёл сюда — полный желания любой ценой сокрушить Мирос и убить Эрцгерцога. Но, конечно, теперь ситуация была совсем иной.
Но хотя всё складывалось в его пользу, Герцог даже не улыбнулся. Он лишь устало вздохнул.
— Отлично. Даже под предлогом отвода войск, прошу тебя отложить битву на время.
— Сделаю это, даже если ты не попросишь. Не волнуйся, я возьму на себя ответственность и распущу войска, – поклялся Папа.
Герцог покачал головой. Вероятно, не только я чувствовал, что отношение Герцога было довольно сдержанным.
— Кстати, что бы ты сделал, если бы я не согласился на сегодняшнюю встречу? Было бы сложно, если бы мы разделили нашу армию и двинулись на Мирос.
— Если тебе любопытно, попробуй.
Даже в этом ответе не было ни капли душевности. Папа улыбнулся. И всё же их отношения уже не были натянутыми и неприязненными, как прежде.
Внезапно Герцог поднялся.
http://bllate.org/book/14541/1288162
