16 глава.
Увидев, как Ин Пяньпянь с такой открытостью разрывает картину, со всех сторон поднялись голоса упреков:
“Ин Цзюэ, твое сердце слишком ограниченное!”
“Э-э-эта картина просто порвана? Это расточать дары, расточать дары!”
“Как ты можешь по своему желанию портить чужие вещи!”
“...”
У всех болела душа и вид был осуждающий. В то время как У Цзиньнань был относительно спокоен, он медленно опустил голову, взглянул на картину на земле, а затем поднял голову и пристально посмотрел на Ин Пяньпяня.
“Художник, рисующий без сути”.
У Цзиньнань холодно продолжил: “За всю мою долгую жизнь меня впервые описывают так. А также впервые кто-то уничтожил мою картину. Молодой господин Ин, ты должен дать объяснение”.
Ин Пяньпянь отозвался: “Укорять отца перед сыном. Пожалованному принцу нужно спрашивать самому о известных вещах?”
У Цзиньнань обнажил каплю презрения в улыбке и сказал: “Итак, молодой господин Ин судит о сути в картине, основываясь на своей личной любви и ненависти? Поражение генерала Ин в той битве стало позором народа и государства. Я только лишь написал картину в память об этом, и для тебя это невыносимо. Это твои манеры?”
Ин Пяньпянь поднял бровь: “Эти слова поистине внушает благоговейный трепет! Сегодня ты и я стоим здесь, оба являемся гостями резиденции маркиза Охраняющего север. Цзюэ хочет спросить пожалованного принца. По твоему мнению, великая победа на трех заставах была заслугой маркиза Фу или заслугой императора?”
Победа на трех заставах, упомянутая им, была битвой, за которую Фу Ханьцин был удостоен титула маркиза.
Хотя эта война не смогла вернуть перевал Чжансюн, который потерял Ин Цзюнь, она нанесла серьезный урон армии Сижун и вынудила её отступить после многих лет вторжения, что привело к сравнительно спокойному периоду мира на границе. Это великая заслуга.
У Цзиньнань замолчал.
Вопрос Ин Пяньпяня был не сложным, но очень каверзным: он, разумеется, не может сказать, что победа была полностью заслугой Фу Ханьцина и не имела никакого отношения к императору. Но если сказать, что победа – это заслуга императора, то только что упомянутое поражение Ин Цзюня... разве оно не станет поражением императора?
Видя, что У Цзиньнань не отвечает, Ин Пяньпянь рассмеялся, и с язвительностью в глазах сказал: “Генералами должно следовать за войском, добиваться малых достижений, получать титул, и все делать на благо страны. План далеко идущий, как можно увидеть успех сражения в один момент? Как заслуги и провинности человека могут оцениваться победой и поражением? Единственное, что могут делать генералы, это оставаться рядом со своей армией, следить за соблюдением закона и выполнять приказы, преданно служа императору и народу. Может быть, не всегда сразу видны результаты, но через несколько поколений они станут очевидными”.
Он слегка приподнял подбородок и пристально посмотрел на У Цзиньнаня: “Пожалованный принц Спокойствия и изящности, вы близоруки. Вы видите только сиюминутную победу или поражение. На твоем теле нет ни цуня доспехов, но ты самодоволен, рассматривая поражение как повод для насмешки. По твоей логике, проигрыш в одной битве является позором. Тогда просто не сражайтесь, и не будет поражения, а раз нет поражения, вы не оставите миру темных пятен на себе, которые будет высмеивать будущее поколение. Если так будет продолжаться, кто будет готов мужественно идти вперёд и сражаться за небо ценой своей жизни? Все просто отправятся путешествовать и писать картины, рисуя на бумаге реки и горы, и на том все закончится! Такое невежественное мнение, разве не заставит оно сердца солдат содрогнуться, а страну погибнуть?”
Слова были в высшей степени резкими, но сказаны в спокойной манере, изящным слогом, и необъяснимо... глубоко западали в душу.
Впервые на бесстрастном и надменном лице У Цзиньнаня отразилось крайнее потрясение. Он уставился на Ин Пяньпяня, но долгое время не мог вымолвить ни слова.
Хань Яо, увидев это, поспешно заговорил: “Мы собирались оценить живопись и каллиграфию, и нужно суждения вести с точки зрения навыков кисти и стиля письма. У каждого человека свои сильные стороны. А’Цзюэ, даже если ты не можешь нарисовать такую картину, никто ничего не скажет. Зачем же ты рвёшь свиток и впутываешь сторонние причины? Ты показываешь себя слишком придирчивым”.
Ин Пяньпянь бросил на него взгляд, и Хань Яо в испуге отступил на два шага назад.
Он подстрекал У Цзиньнаня подойти и высказаться. Изначально он сам не собирался говорить так много, но, увы, слова и поведение Ин Пяньпяня нельзя оценить с точки зрения обычной логики. Хань Яо оставалось только вернуть фокус внимания к “Ин Пяньпянь порвал картину, потому что завидует таланту У Цзиньнаня”.
К счастью, Ин Пяньпянь не собирался ничего ему делать, он просто коротко взглянул и сказал: “Это просто картина, ничего сложного. Раз на то пошло, я возмещу пожалованному принцу тем же. Кисть и тушь?”
Он обжился в особняке Фу. Стоило ему отдать это распоряжение, слуги во дворе быстро вынесли подготовленные заранее кисть, тушь, бумагу и тушечницу, которыми обычно пользовался Ин Пяньпянь, и положили их на стол.
Ин Пяньпянь выбрал ту же чэнсиньтанскую бумагу, на которой была написана и порванная картина, расправил ее, придавил пресс-папье, немного поразмыслил, затем смешал вместе пигменты и собственноручно сделал несколько цветов туши.
В то же время он приказал, не поднимая головы: “Сяо Вэнь, пойди и принеси из потайной полки экипажа каменную тушечницу с узором из засохших японских банановых листьев, мне нужен жёлтый”.
Только что многие не успели увидеть картину У Цзиньнаня, а её уже разорвал Ин Пяньпянь. Все были весьма раздосадованы. Но услышав, что Ин Пяньпянь собирается рисовать прямо на месте, их любопытство снова пробудилось.
Обсуждения продолжались, и вокруг собиралось все больше и больше гостей, которые хотели посмотреть, обладает ли этот легендарный учёный номер один, страдающий безумием, хоть сколько-нибудь реальными способностями.
Ин Пяньпянь поднял кисть и посмотрел на бумагу перед собой, некоторое время не двигаясь. Кто-то из толпы вдруг тихо рассмеялся: “Молодой господин Ин, у тебя снова дрожат руки?”
– – По сюжету оригинальной книги, с того момента, как Ин Пяньпянь не смог удержать кисть в руке на глаза у всех, он не нарисовал больше ни одной картины.
Его руки дрожат из-за долгого приёма тех лекарств, оказывающих влияние на психическое состояние.
Но сейчас уровень контроля над сюжетом превышает 10%. Путь прошлого и ошибки прошлого больше не повторятся.
Ин Пяньпянь закрыл глаза и начал рисовать!
После безжалостных насмешек Ин Пяньпяня У Цзиньнань был крайне смущён и пристыжен. Он не понимал своего настроения, но уходить, хлопнув дверью, не хотел. Он с безразличным видом и заложив руки за спину наблюдал за картиной Ин Пяньпяня.
Увидев это, он непроизвольно тихо ахнул.
Кисть Ин Пяньпяня текла свободно и легко, и хотя стиль и техника живописи отличались от его собственных, контур горы, нарисованной им, явно напоминал картину с пиком Чжансюн, которую нарисовал У Цзиньнань.
Когда У Цзиньнань писал картину, он каждую деталь долго обдумывал, и содержание картины знакомо ему досконально. Теперь, смотря на каждую горную гряду и тень, созданные кистью Ин Пяньпяня, он обнаружил, что все это полностью идентично его собственной картине.
Он сказал, что возместит тем же, и оказывается, он на самом деле рисует картину похожую как две капли воды! У Цзиньнань был так потрясен, что почти лишился дара речи.
– – Ин Пяньпянь смотрел на картину менее половины горения палочки благовоний, но запомнил её с идеальной точностью, без единой ошибки!
Ин Пяньпянь рисовал на месте с поразительной скоростью. Хотя “огранка и полировка” были потеряны, но зрелищность просто крайняя. Люди своими глазами наблюдали, как простые мазки кисти в его руке меняются, формируются и постепенно создают величественную картину. Все чувствовали, как их душа радуется, на мгновение почти забыв, с какой целью они пришли сюда посмотреть.
Когда Ин Пяньпянь одним махом закончил и отложила кисть, один из сующих нос в чужие дела не удержался, поднял порванный свиток У Цзиньнаня с земли и положил на стол для сравнения. Все ошарашенно обнаружили, что фон из гор и впрямь был в точности одинаковым.
Дин Сюй недоверчиво посмотрел и тихо спросил У Цзиньнаня: “Пожалованный принц, молодой господин Ин видел вашу картину раньше?”
Лицо У Цзиньнаня было мрачным, но после долгого молчания он все же честно ответил: “Невозможно. Я впервые вынес эту картину с тех пор, как она была закончена”.
Пока они разговаривали, Ин Пяньпянь снова сменил кисть и тушь, придвинув ту тушечницу с узором из засохших японских банановых листьев, которую принес ему Сяо Вэнь, и продолжил рисовать на горе Чжансюн. На этот раз картина отличалась от оригинальной картины У Цзиньнаня.
Ин Пяньпянь не рисовал сцену, в которой люди государства Сижун преследуют и убивают мирных китайских жителей, а рисовал развевающиеся флаги и знамена, солдат, защищающих свою страну, холодное оружие и кости погибших, разбросанные по земле.
Глядя на эту картину, перед глазами словно проплывают сцены, где Ин Цзюнь ведёт свою армию на битву с врагом, и скрытый смысл про дух, полный железной и кровавой решимости, спонтанно проявляется.
Ин Пяньпянь отложил кисть, опустил голову и, смотря на свою картину с затуманенным, трудноразличимым выражением глаз, прошептал: “Пусть это будет компенсацией”.
Его мастерство было настолько чудесным, что вокруг на некоторое время воцарилась тишина. Спустя долгое время кто-то в толпе тихо пробормотал: “Это всего лишь подражание чужой работе. Даже если техника превосходна, в конечном итоге это лишено искренности”.
Все понимали, что эти слова лишь натянутая кислая придирка, и никто не ответил. Но в этот момент глаза Хун Цзыхэна резко расширились, и он внезапно воскликнул: “Картина, посмотрите на картину! Флаги и солдаты исчезли!”
Под взглядами толпы персонажи на картине и кровь полностью исчезли, подобно тому, как многие славные события прошлого в конце растворяются в дыму истории, а между крутыми вершинами возникли четыре строки стиха, написанного мощным стилем:
≪Стоит железной флейте заречья прозвучать, и знамёна, дико танцуя, обращаются в демонов.
Останки павших истлели, герои состарились, неприятель не приходит с разладом.
С оружием прошёл по Китаю тысячи ли, в ожидании жизни и смерти и громко распевая песни.
Заслуги и неудачи оставлю на волю судьбы, что мне до осуждения и похвалы!≫
В завершенной картине произошли такие таинственные изменения, и все невольно прицокнули языком от удивления. У Цзиньнань – мастер каллиграфии и живописи. Поразмыслив, он понял, что тайна должна быть в той тушечнице с узором из японского бананового дерева.
Он слышал от своего учителя каллиграфии и живописи, что если в жидкую тушь для рисования добавить борную кислоту, то после высыхания тушь исчезнет, и вновь появятся только при воздействии воды.
Тушечница Ин Пяньпяня обожжённо-жёлтого цвета, вероятно, сделана из вулканической породы, содержащей борную кислоту. Он использовал для рисования тушь из этой тушечницы, но стих на картине написан обычной тушью. Когда вся картина высыхает, получится такой эффект.
Этот метод звучит просто, но на самом деле необходимо точно сочетать штрихи стихов с рисунком, что требует памяти, мастерства рисования, расчета компоновки, подбора цвета и таланта к поэзии, и ни один из этих пунктов не может быть опущен, иначе ничего не получится. Обычным людям это ни в коем случае не под силу.
Ин Цзюэ на самом деле заслуженно является лидером трех экзаменов.
“Ты…”
У Цзиньнань всегда был тщеславным и презрительным к другим, он гордился своим талантом, и был безупречен. Но сегодня его не только безжалостно раскритиковали, но и полностью затмили.
Он был в смятении и подавлен, не желал принимать случившееся, но по какой-то причине в его сердце остался какой-то неописуемый смутный привкус.
В этом мире действительно есть кто-то, кто может подражать его картинам, объединяя это с поэтическим настроением и гармонией. Они не только схожи по форме, но обладают тем же ритмом, очарованием и грацией.
Он раньше считал, что такое может сделать только родственная душа, и совершенно не ожидал, что человеком, нарисовавшим такую картину и написавшим такой стих, будет Ин Пяньпянь.
У Цзиньнань не удержался и сказал: “Твой талант действительно выше моего. Ты можешь подражать моим картинам, но я не могу рисовать картины, как ты, и не могу сочинять стихи, как ты”.
Он помолчал, и добавил: “В этот раз я проиграл”.
“Однако это не означает, что я признаю тебя как человека. В следующий раз я больше не проиграю тебе”.
Как говорится: друзья узнают друг друга в споре. Если бы это был кто-то другой, он бы тактично сказал несколько слов порицания о себе, и возможно, отношения двух людей наладились бы. Но в характере Ин Пяньпяня всегда было “подливать масло в огонь” в ответ на провокации, он делал три шага вперёд, когда другие отступают на шаг назад.
Услышав это, он приподнял брови и с улыбкой сказал: “Пожалованный принц, ты слишком серьёзен в высказываниях. Я никогда не думал мериться с тобой силой, и мне нет никакой нужды в следующем разе. Сегодняшние мои действия направлены исключительно на то, чтобы очистить имя моего отца. Говоря прямо, это моё вынужденное поведение из-за провокации со стороны пожалованного принца”.
У Цзиннань: “...”
⦗Настроение У Цзиньнаня, важного персонажа второго плана, весьма омрачено, опыт злодея +3×3.⦘
Этот банкет, посвященный любованию цветами, проходил под открытым небом в саду, где среди цветов и деревьев были расставлены скамейки. Часть гостей наслаждались прекрасными видами, и не увидела, как Ин Пяньпянь пишет картину. В это время до них начали доходить разговоры о стихе на картине, написанной Ин Пяньпянем.
“С оружием прошёл по Китаю тысячи ли, в ожидании жизни и смерти и громко распевая песни. Заслуги и неудачи оставлю на волю судьбы, что мне до осуждения и похвалы...”
Старейшина Ян, опытный военачальник, шепотом прочел стих, покачал головой, и на его лице промелькнула тень сожаления.
Напротив него сидел министр ритуалов Ван Фоу. Он выбросил камень для го и, увидев это, с улыбкой сказал: “Старейшина, снова оцениваешь талант? Помню, что ты был старшим экзаменатором на последнем экзамене, и по идее, Ин Цзюэ тоже был твоим учеником. Он написал такой хороший стих, это придает чести и твоему лицу. Неужели ты такое большое значение придаешь его происхождению?”
Старейшина Ян со смехом ответил: “Какое это имеет отношение к происхождению? Просто Ин Цзюэ, этот ребенок, совсем не похож ни на своего родного отца, ни на названого, не знаю, в кого он такой. Я в тот год сказал, что с его талантом трудно сравниться, но его темперамент слишком безудержный и острый, как нож с тонким лезвием, он может ранить людей, но его также легко сломать. И он не следует этикету, согласно которым нужно быть великодушным и добрым. Какая досада”.
Хотя в его словах был уничижительный смысл, сам факт того, что старейшина Ян досадовал по нему, уже было своего рода подтверждением, которое мало кто мог получить.
Ван Фоу понял, что этот старикашка все еще ценит этого ученика, но признаться в этом ему неловко. Он рассмеялся и сказал: “Хотя это не соответствует конфуцианскому этикету, но есть в его манерах нотка безумной богемности. Раньше я слышал, что его недуг сумасшествия довольно серьезен, но теперь, судя по всему, это преувеличение”.
Во время разговора, он снова взял в руку камень для го, затем не удержался и поднял голову, наблюдая, как тот выдающийся поведением и внешним видом молодой человек, равнодушный к всеобщей похвале, отодвинул стол и, повернувшись, ушел в солнечных лучах и тенях ярких цветов.
Пока Ин Пяньпянь рисовал, он испачкал рукава пигментом, поэтому встал и вышел из-за стола, чтобы переодеться. В это время прозвучало предупреждение от системы.
⦗Хост, пожалуйста, внимание! В настоящее время индекс воодушевления присутствующих гостей достигает 95%, результаты действий злодея по омрачению находятся под риском погашения. В случае погашения, система обнулит только что полученный опыт злодея!⦘
В сравнении с волнением системы, Ин Пяньпянь лишь склонил голову и беззаботно поправил рукава, сказав: “Не волнуйся, этого не произойдёт”.
Сделать людей счастливыми нелегко, но есть сколько угодно способов сделать их несчастными.
Он одет в светло-жёлтый халат с отделкой из серебристо-белой облачной парчи на манжетах, в этот момент там случайно оказался мазок красной туши. На первый взгляд казалось, что это красуется цветущая персиковая ветка. В сочетании с этим красивым лицом он похож на утонченного и возвышенного, преисполненного достоинства и элегантности отпрыска благородной семьи.
Ин Пяньпянь проходил мимо стола, внезапно остановился и с улыбкой спросил: “Дорогие друзья, как вам сегодняшние кушанья?”
За этим столом собрались Хань Яо, Дин Сюй и другие, кто только что приходил искать осложнений. Хань Яо держал бокал с вином и что-то говорил с негодованием на лице. Все люди, сидевшие за столом, вторили ему. Они были погружены в разговор, и увидев, как ни с того ни с сего подошел Ин Пяньпянь, вздрогнули от испуга.
Хань Яо резко прекратил разговор. После короткого и неловкого молчания другой молодой человек рядом с ним закатил глаза, обменялся с соседом лёгким презрительным взглядом и со смехом ответил: “По душе, по душе, благодарим молодого господина Ин за заботу”.
Ин Пяньпянь сказал с улыбкой: “По душе? Что ж... хорошо, раз по душе”.
Остальные опомнились, и начали опасаться того, что он может что-то сделать. У этих отца и сына изначально дурная репутация, и своими высказываниями они могли задушить любого, при этом с улыбкой на лице. Поэтому они один за другим заговорили: “Гостеприимство особняка маркиза на высоком уровне”.
“А что, молодой господин Ин расположен присесть и выпить пару чашек чая?”
Ин Пяньпянь срисовал их улыбки, затем внезапно изменился в лице, неожиданно поднял руку и, схватившись за край стола, с грохотом опрокинул его со всеми угощениями.
“Вам по душе было прибегать ко мне и напрашиваться на неприятности! Считаете, натворили подлых дела, а потом приняли жалкий вид, и на этом все закончилось? Мечтайте!”
Стол, уставленный вином и закусками, опрокинулся, бульон разбрызгался во все стороны, тарелки, чашки и столовые приборы попадали на землю с оглушительным звоном. Ин Пяньпянь холодно усмехнулся: “Раз так хотелось устроить шум, то никто не должен есть!”
Сказав это, он демонстративно отбыл, оставив всех присутствующих в изумлении и замешательстве переглядываться друг с другом.
***
От переводчика: Я абсолютный профан в поэзии, а когда дело касается китайской поэзии… я не смею. Теперь опасаюсь, что мой топорный перед стихов повлияет на эрудицию главного героя в ваших глазах. В стихе Ин Пяньпяня на самом деле много спрятано, там есть иероглифы, имеющие отношение и к его отцу, и к государству Сижун, и т. д. В каждой строчке стиха имеются отсылки и двоякости.
***
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/14484/1281734
