Цзян Синьбай опустил голову, чувствуя на коже влажные, горячие пальцы.
Он думал: Гуаншэн всё сказал предельно ясно.
А его собственный член в это время всё ещё упирался в живот собеседника — неловко, нелепо, до абсурда. Ситуация казалась настолько невозможной, что Синьбай не знал, как из неё вывернуться.
— То… этот банкет… я правда тебе нужен там? — он всё-таки отстранился, создав между ними хоть какое-то пространство, и спросил.
На лице Гуаншэна мелькнуло странное выражение — и тут же исчезло.
— Да. Мне нужно, чтобы ты пошёл со мной. Согласен?
— Да. Конечно. Так и должно быть, — сухо ответил Синьбай.
Между ними вдруг снова воцарилась привычная, почти естественная интонация — будто ничего и не было. Когда Гуаншэн закончил собираться, они вышли вместе. Водитель, тот самый, что днём подвозил Синьбая, по-прежнему ждал у обочины.
Они сели в машину — каждый по своей стороне просторного салона.
Дорога тянулась без слов. Трасса шла через загородную тьму, фары выхватывали из неё обочины и редкие указатели. После ночной пьянки и раннего подъёма Синьбай постепенно начал клевать носом.
И всё-таки мысли вернулись к сказанному Гуаншэном: «Лин Шуфэн отправил тебя в мою постель — это мерзость».
Нет. Это была случайность. Чистая случайность, излом, который внезапно изменил всё течение событий.
По крайней мере, он всегда так думал. Но сейчас… был ли он в этом уверен?
«Спланировано»…
Синьбай вспомнил Питера. Их первая встреча — допустим, случайность? «Удачное стечение обстоятельств»? Он появлялся каждый раз, когда это было чересчур удобно, словно знал, где нужно подхватить сюжет. А потом — просто исчез. Куда он делся?
Из этой мысли нить сама вывела его к Лин Шуфэну. Тот ведь не раз — и открыто, и исподтишка — вставлял палки в колёса Гуаншэну. Значит, хорошо знал, где можно ударить, на что надавить, где проще всего подловить. Даже его вкус знал.
А вкус у Ян Гуаншэна, как все понимали, был предельно однозначный: он всегда был сверху.
Если же Питер и правда был человеком Лин Шуфэна, то всё это изначально могло быть ловушкой. Спланированной до мелочей. Что, Лин Шуфэн действительно хотел, чтобы Ян Гуаншэн переспал со мной?
Ведь с самого начала он сказал: «Ян Гуаншэн — мягкий идиот. Ты только поддайся ему…»
Синьбай ощутил, как в груди закипает злость. Мысль билась в голове с нарастающей яростью: вернувшись в Хайчэн, он хоть из-под земли достанет этого Питера и спросит напрямик.
«И теперь я, мать его, чувствую себя так, будто это он меня имел. Чёрт, даже думать об этом — противно.».
«Не строй на меня планов. Я и так к тебе предельно великодушен, Сяобай.».
Смешно, правда? А я-то кто вообще — в их глазах?
Эмоции — липкие, вязкие. Кривятся, мечутся, набухают, ускользают. Они текут под кожей, как смола, и чем сильнее стараешься их удержать, тем больше вязнешь.
Чувствительность дана от рождения, но жизнь заставила огрубеть.
Гордость дана от рождения, но жизнь заставила прогибаться.
Я хочу делать то, что хочу.
Я не хочу делать то, что меня ломает.
Я должен делать то, что требуют обстоятельства.
Я обязан делать то, что меня ломает.
Мания, всплеск, попытка исправить. Снова мания, снова облом.
Чрезмерная рассудочность — вот оно, высшее достоинство.
Что это? Там, в той чёрной воде, что-то шевелится.
……Неужели это я?
Здесь… здесь ребёнок! Эй! Кто-нибудь! Займитесь им наконец!
……
Неизвестно, сколько прошло времени. Машину встряхнуло на лежачем полицейском, и Цзян Синьбай, с трудом вырвавшись из сна, приоткрыл усталые глаза.
Оранжево-красный свет заката ложился на открытое пространство; автомобиль медленно въезжал в гараж. За ухоженными кустами и клумбой высилась роскошная вилла, рядом поблёскивал бассейн.
У кромки воды служанка длинным сачком вылавливала опавшие листья. Поодаль стояли мангалы и длинные столы — несколько работников готовились к чему-то, словно всё это время жизнь продолжалась, пока он спал, проваливаясь в собственную тьму.
Синьбай сел ровнее, протёр покрасневшие глаза.
— Знал бы — не стал тебя брать, — усмехнулся Гуаншэн. — Ты такой сонный, а я ещё и везу тебя работать. Теперь только и чувствую себя виноватым.
Синьбай посмотрел на него и подумал: да, он именно такой. Всё, что ему безразлично, он вычёркивает мгновенно — и живёт дальше, будто ничего не было.
— Ничего. Я уже выспался.
Они вышли из машины у гаража. И тут из-за угла, в золотом свете заката, рванулась вперёд белая тень — и закружилась вокруг Гуаншэна.
Весёлая дворняга.
……У Ян Гуаншэна, оказывается, беспородный пес.
— Ого, Дабай, да ты за пару дней ещё толще стал! — Гуаншэн толкнул её ногой, играя, и поднял взгляд на Синьбая. — Давай, поздоровайся со своим братом.
— Что? — Синьбай растерянно уставился на пса.
……Не может быть.
Дворняги — не штампованные, не одинаковые. У каждого свой вид, своё лицо. Он узнал этого сразу — по пёстрой шерсти и по тому хитроватому, льстивому, «зелёно-чайному» взгляду, которому тот, похоже, обучился за годы уличной жизни. Это был тот самый брат по несчастью с набережной.
— Дабай, узнаёшь своего родного брата? — Гуаншэн присел и серьёзно посмотрел собаке в глаза и кивнул на Синьбая. Выглядел при этом так, будто спрашивал по-настоящему.
И пёс действительно задрал морду на Синьбая, замахал хвостом и, тяжело дыша, положил лапы ему на штанину.
— Родственники встретились! Какая трогательная сцена! — Гуаншэн всплеснул ладонями, восторженно хлопая.
— ……
Поехавший.
Синьбай уставился на испачканные лапами брюки и взглядом пытался отогнать дворнягу. Но та прекрасно знала, кто здесь хозяин, и продолжала лезть с нарочитым радушием и восторгом. Как и сам Синьбай, который понимал: отпихивать собаку при хозяине нельзя. Так что оба вели себя одинаково неискренне, телом выдавая совсем не то, что думали.
— Хватит, хватит, а то ты уж слишком рад, — Гуаншэн неожиданно взял собачьи лапы в руки и, словно при рукопожатии, слегка потряс. Потом наклонился и подбородком ласково потерся о пёструю башку. — Я, между прочим, начинаю ревновать.
К этому времени сад погрузился в сумерки. Вдоль аллей зажглись мягкие жёлтые фонари, и вскоре на дворе начался барбекю-вечер. Ветер нёс запах жареного мяса, кто-то смеялся, звенели бокалы. Синьбай заметил Лян Нина, того самого Шаоцина со вчерашнего собрания, и девушку, встречавшую их в аэропорту в прошлый приезд. Остальных он не знал.
Увидев в толпе ту самую девушку, Синьбай отметил, что парня рядом с ней уже нет. И сразу подумал: ещё тогда чувствовалось — парень проблемный. Не такой послушный, как эта девчонка. Гуаншэн таких не держит. И правда, слил быстро.
Ян Гуаншэн с подчеркнутой серьёзностью подвёл к Шаоцину уверенную женщину-предпринимателя и представил её. Они сели, заговорили о делах и долго не поднимали головы. Когда Гуаншэн закончил всё, ради чего пришёл, он плавно переключился на то, что действительно его интересовало. Подошёл к группе молодых красивых парней — и те мгновенно облепили его, как щенки миску.
Только один стоял чуть поодаль: богемного вида с длинными до ушей волосами, холодный, отстранённый. Он молча пил свой напиток, будто всё происходящее к нему не имело отношения.
— Сяобай, — позвал Гуаншэн.
Синьбай бросил взгляд на яркий пёстрый круг и подошёл, остановившись чуть в стороне.
— Познакомлю вас, — сказал Гуаншэн, утянув его ближе к себе, внутрь круга. — Это мой друг, Сяобай. Полностью — Цзян Синьбай. Поэтичное имя, согласитесь? Красиво звучит, да?
(Пп: Цзян Синьбай (江心白) буквально означает «белый в сердце реки» — или в более поэтическом прочтении — «Белая луна в сердце реки»)
Гости оживлённо закивали, кто-то одобрительно хмыкнул. Даже тот холодный, богемный парень впервые поднял взгляд и посмотрел прямо на Синьбая.
— Кстати, имя напомнило мне одну работу, — продолжил Гуаншэн, обращаясь к нему. — Твою картину, Тао. — Потом повернулся к Синьбаю: — Это Тао Фэн, студент художественного факультета Дзянчэнского университета, занимается традиционной живописью. Недавно получил национальную премию, а картина называется «Цзян синь, осенняя белая луна». Прямо совпадение. Мне кажется, у вас с Синьбаем похожий эстетический уровень. Стоит познакомить вас.
«Похожий эстетический уровень?» — мысленно переспросил Синьбай и чуть не усмехнулся. Ян ведь прекрасно знал, кто он: сирота, едва перебивающийся от зарплаты до зарплаты. Какие, к чёрту, “уровни”.
Но Синьбай не был дураком. Он сразу понял: тот делает ход. Поэтому лишь молча опустил голову.
Парень заговорил первым — голос холодный, но с лёгкой ноткой удивления:
— Вы знаете про тот конкурс?
— Конечно, — небрежно ответил Гуаншэн. — С главным судьёй я лично знаком. У него раньше было две картины на благотворительном аукционе — обе купили мы. Твоя работа… в ней чувствуется его дух, только тушь использована смелее, острее.
Синьбай заметил, как в парне мелькнула короткая искра радости. Всего на секунду. Потом тот снова собрался и сухо сказал:
— Нет. До него мне далеко.
Разговор перешёл в искусство, в техники и школы. Гуаншэн слушал с интересом, вставлял короткие реплики, пока в какой-то момент не выложил восемьсот тысяч за картину этого студента. Парень все деньги перевёл в благотворительный фонд, где подрабатывал волонтёром. После этого его взгляд на богатого выскочку стал мягче, он отвечал уже не односложно, а спустя полчаса — даже впервые улыбнулся на его шутку.
Синьбай давно превратился в статиста. Стоял у бассейна с бокалом сока и молча наблюдал.
Через какое-то время Гуаншэн подошёл к нему:
— Дай адрес. Ту картину тебе вышлю, тебе ее купил.
— Что? — Синьбай едва не поперхнулся.
Гуаншэн чуть улыбнулся:
— «Цзян синь, осенняя белая луна». Ну точно про тебя! Восемьсот тысяч, между прочим за нее выложил.
…Пиздец. А чего ты мне просто восемьсот тысяч не дашь?
— Ладно, я на твой офис отправлю, — сказал Гуаншэн.
— Спасибо, Ян-цзун.
— Да не за что. Главное, чтоб тебе нравилось.
— А если я её перепродам — сколько выйдет? — спросил Синьбай.
Гуаншэн вскинул бровь, потом расхохотался:
— Серьёзно? Больше тысячи не получишь.
— Тогда дайте сразу пятьсот, — сказал Синьбай. — Всё равно дома повесить некуда — стены текут. Вы ж знаете.
Ян прищурился, посмотрел на него пристально, потом усмехнулся:
— Ладно, пятьсот — и картину тоже заберешь. Доволен? Чего лицо-то скривил.
Синьбай допил остатки сока и поставил бокал на стол:
— Ну, задание я выполнил, Ян-цзун. Я поеду в отель.
Гуаншэн помолчал пару секунд.
— Куда так спешишь?
— Я посмотрел — в двух километрах есть автобусная остановка. Последний рейс в город до девяти. Лучше выехать пораньше. Завтра утром самолёт в Хайчэн. Спасибо, вас за все, Ян-цзун.
Закрывать рот начальнику словом «спасибо» — не лучший вариант.
Гуаншэн пожал плечами, не комментируя. Синьбай с пустым стаканом направился к столу, собираясь уйти.
— Сяобай…
Он обернулся — и увидел, что Гуаншэн будто пошатнулся и вот-вот рухнет в бассейн. Синьбай машинально рванул вперёд, успел схватить его за руку — и в тот же миг понял, что это подстава. Гуаншэн выпрямился, шагнул вперёд, твёрдо встав на ноги, а Цзян Синьбай, ухватив вхолостую воздух, потерял равновесие и полетел в воду.
Плюх.
Когда ледяная вода сомкнулась над головой, в голове мелькнула единственная мысль: я идиот.
По-настоящему.
Всё то крохотное чувство уверенности, которое он с таким трудом в себе вырастил, снова рухнуло под тяжестью Ян Гуаншэна.
Падение в бассейн вышло громким: гости обернулись, гул удивления смешался с весёлым лаем. Даже Дабай подбежал к кромке воды, радостно замахал хвостом — явно наслаждался представлением.
Крики и собачий лай слились в общий шум.
— Вау-вау-вау!
Гуаншэн на секунду опешил. Он и сам не ожидал, что Синьбай воспримет всё всерьёз и действительно рухнет в воду. Но быстро опомнился и, впервые увидев вживую такую киношную «глупую сцену», развеселился — стал наблюдать с откровенным удовольствием.
Он присел на корточки у бортика, с издевательским смехом протянул:
— Ай-ай-ай, ха-ха! Выходит, Сяобай и правда не хочет от меня уходить, да?
Синьбай не смог ответить, только беспомощно махал руками в воде:
— Уф!.. Уф…
— ……
Гуаншэн посмотрел на него пару секунд, а потом вдруг понял, в чём дело, и расхохотался ещё громче:
— Встань же, дурак! Тут глубина всего метр шестьдесят.
Синьбай собрался, нащупал ногами дно и поднялся. Поднял голову — и встретил взгляд Гуаншэна.
— Что ты мне тут комедию устроил… — начал было тот, но осёкся. Влажные, растерянные глаза Синьбая на мгновение стерли ухмылку с его лица. Вокруг уже звучали не испуг, а приглушённые смешки и перешёптывания гостей.
— Ты что, плавать не умеешь? — спросил он и вдруг сам ответил себе мысленно: конечно. Сирота, городской. Где ему учиться плавать? Если всю жизнь только выживал — когда бы ещё и воду осваивать.
Эта мысль окончательно стерла улыбку с его лица. Гуаншэн протянул руку:
— Давай.
Синьбай не взял её. Смахнул воду с лица, сам ухватился за край бассейна, подтянулся, сперва выкинул здоровую ногу, потом перекатился всем телом. Движения были чёткие, выверенные — и чуть-чуть вернули ему лицо после нелепого падения.
Осенний вечер в Дзянчэне уже нёс прохладу. Выйдя из воды, он сразу поёжился. Горничная подбежала с махровым полотенцем; Синьбай поблагодарил, принял его и стал вытирать волосы. Одной рукой тер, другой достал телефон. Экран — чёрный.
Блядь.
Телефон не включался. Оставалось только вернуться, просушить — и надеяться, что потом оживёт.
Гуаншэн смотрел на него, потом на его телефон:
— Иди в дом, переоденься в сухое.
Синьбай не мог оставаться здесь, мокрый, на виду у всех. С тёмным лицом, не говоря ни слова, он направился к дому.
…Это нарочно. Абсолютно точно.
Но у самых дверей он швырнул полотенце и резко свернул к выходу с виллы.
…И что я там буду делать? У Ян Гуаншэна при его метр семьдесят с хвостиком найдётся для меня одежда? Да он специально хочет, чтобы я натянул обтягивающее тряпьё и прошёлся перед всеми — как жалкий клоун. У него там пир горой, красивые мальчики и девочки, а я должен быть посмешищем? Да пошли они нахер.
Снаружи была только одна дорога. Налево — и даже без навигатора дойдёшь до автобусной остановки.
Позади раздались быстрые шаги.
— Цзян Синьбай!
Он обернулся — в жёлтом круге фонаря стоял Ян Гуаншэн.
Тот посмотрел на его бледное, мокрое лицо, похожее на призрака, и сказал спокойно, почти устало:
— Я просил тебя зайти в дом. Помойся, подожди немного. После банкета отвезу сам.
Синьбай поднял взгляд.
— Ян-цзун, моё имя вовсе не поэтичное, — произнёс он негромко. — Когда мать была беременна, отец бросил нас. Она назвала меня так, чтобы напоминало: тот человек по фамилии Цзян — бессердечная, неблагодарная тварь. Так что я недостоин картины с таким именем. Оставьте её себе.
Он не стал ждать ответа.
Синьбай шагал всё быстрее, продираясь сквозь темноту. Его бил озноб, дыхание сбивалось, но удача, похоже, решила проявить милость: у остановки автобус подошёл почти сразу.
Двери открылись, и он поднялся внутрь.
Водитель бросил на него долгий взгляд. Перед ним стоял парень, промокший до нитки, с серым лицом, будто из него выкачали всю жизнь. Тело водителя невольно напряглось.
Глухая окраина, ни рек, ни ручьёв — сухо и тихо. Откуда, к чёрту, мог взяться человек, мокрый с головы до ног?
— В город. Сколько? — губы Синьбая с трудом разлепились; голос сипел, пустой, словно чужой.
Водитель молча поднял руку и показал пять пальцев.
Синьбай достал смятую, мокрую купюру и бросил в приёмник. Потом медленно прошёл в конец салона и сел, сутулившись, прижимая к себе телефон, который уже вряд ли включится.
Водитель закусил губу, потом всё-таки решился и вдавил педаль. Автобус сорвался с места и понёсся быстрее, чем следовало.
Пассажиров было немного. С того момента, как вошёл Цзян Синьбай, в салоне стало ещё тише. Потолочный свет, который обычно гасили в пути, почему-то не выключили — белый, мертвенный, он заливал всё пространство до последнего ряда.
Синьбай смотрел в окно. Ни тело, ни взгляд не двигались. Он вообще не хотел двигаться — не осталось сил. Одежда прилипла к коже, липкая и холодная, будто он до сих пор в бассейне, под чужими взглядами, и выбраться оттуда невозможно.
Внутри всё расползалось, темнело, раздувалось, грозя лопнуть.
Он вспоминал, как Ян Гуаншэн смеялся с бортика, и думал: лучше бы захлебнуться.
На следующей остановке сразу несколько человек вскочили и поспешно вышли. В салоне остались только старуха с мутными глазами и мужчина средних лет, дремавший у окна. Двое новых вошли, но, бросив взгляд в конец салона, дёрнулись и уже через секунду повернулись обратно, выскочив на улицу.
Синьбай краем глаза заметил, как прохожие на улице, освещённые белым светом из окон, таращатся на него. Один молодой достал телефон и начал снимать.
Тогда он покорно прижал лицо к стеклу и медленно растянул губы в жуткой улыбке.
На фоне чужих вскриков автобус снова дёрнулся и рванул вперёд, в темноту, несясь вихрем.
http://bllate.org/book/14475/1280689
