Гуаншэн вошёл в отдельный зал ресторана — лицо всё ещё перекошено, будто он до сих пор не отпустил ссору, что осталась за дверью. Лян Нин редко видел его в таком состоянии.
— Гуаншэн, что случилось? — осторожно спросил он.
Тот махнул рукой, опустился на диван и сразу ушёл от темы:
— Заказали уже?
— Ага, — кивнул Лян. — Несколько острых блюд. В Хайчэне ведь таких не сыщешь.
— Ай, — лицо Гуаншэна чуть расслабилось, уголки губ дрогнули. Он опёрся на ладонь, улыбнулся хищно, по-свойски:
— Лян-гэ, ты меня насквозь читаешь. Последние дни с ума сходил — только об этом и мечтал.
Лян усмехнулся:
— Смотри сам, если чего-то не хватает. И твой ассистент из Хайчэна…
Он запнулся, поправил очки.
— Где твой мальчишка?
— Не знаю, — равнодушно бросил Гуаншэн, листая меню.
Лян посмотрел на него внимательнее, но промолчал.
— О, у вас ведь сейчас сезонная рыба, да? — Гуаншэн оживился, обернулся к официанту. — Та, которую осенью только ловят… как её?
— Шад, «ванцзян ши», — ответил официант. — Три тысячи восемьсот восемьдесят восемь за цзинь. Обычно одна рыба весит три–четыре. Принести?
Девушка рядом тихо втянула воздух, будто от цены запахло чем-то острым.
— Давай, неси, — Гуаншэн отложил меню. — Всё. Только побыстрее, ладно?
Официант склонился и вышел. Девушка посмотрела на него из-под ресниц:
— Шэн-гэ, я глянула меню… тут всё вроде недорого. Почему эта рыба такая дорогая?
— Не дорогая, — Гуаншэн лениво сжал её руку на своём бедре и, не меняя интонации, перевёл разговор. — Лян-гэ, ты хотел поговорить со мной отдельно из-за той компании, что поставляет интерактивную технологию? Они опять тянут сроки?
— Не думаю, что специально, — спокойно ответил Лян Нин. — Скорее, просто не справляются. Если так пойдёт, нужно менять партнёров. Или хотя бы привлечь внешних консультантов…
В зале стоял гул — звон посуды, сдержанные голоса, смех за соседними столиками. Лян излагал Гуаншэну основные точки проекта, деловито и чётко. Гуаншэн слушал вполуха, время от времени поддакивая. Парень с девушкой рядом ловили обрывки фраз, вставляли мелкие замечания, будто играли роль живого фона — не мешали, а создавали нужную атмосферу.
Что до ассистента — никто даже не заметил, что его нет. Да и не нужен он был. Совсем.
После обеда парень с девушкой, с ленивыми улыбками и лёгкой тоской в глазах, разъехались по домам. А Гуаншэн отправился с Лянем в студию — обсуждать детали, проверять схемы, гнать работу.
…
Синьбай шёл по незнакомой улице, пока не вышел к мосту. Уселся на каменные ступени у опоры, уставился на поток воды — мутный, густой, как мысли, что не дают покоя.
Слёзы уже высохли — ветер сделал своё дело. Кожа на лице стянулась, он машинально потёр щёку ладонью.
Лето. Сумерки тянулись долго, но тьма всё же пришла. На другом берегу зажглись фонари, и река словно втянула их отражения в свои глубины.
Мимо протолкался старик с тележкой, вмонтированной в старый железный бочонок. На нём лежали печёные бататы — тёплые, с хрустящей кожурой. Воздух наполнился сладким, дымным ароматом.
Синьбай, застывший всё это время, будто очнулся. Он втянул ноздрями запах — и желудок болезненно сжался. За весь день он так ничего и не ел.
Глаза жадно уцепились за клубни, блестящие от масла и жара. Старик поймал этот взгляд из темноты — насторожился, потом понял, замахал руками, приглашая. Он был немой.
Синьбай поднялся, ноги затекли, тело отзывалось ноющей тяжестью. Он прихрамывая подошёл, долго смотрел на подрумяненные бататы — и наконец ткнул пальцем в самый маленький.
Старик взвесил, показал цифру, потом поднял перед ним телефон с QR-кодом.
Синьбай взглянул на баланс своего WeChat-кошелька.
— Сдачу до шести мао округли. Видишь, этот батат мелкий, пересушен, снизу подгорел, — пробурчал он, указывая на клубень.
Дед, кажется, не понял ни слова. Только уставился и протянул глухое «а-а-а», продолжая оживлённо жестикулировать. Потом снова ткнул пальцем в экран с QR-кодом.
Синьбай замер.
— …
Ну и ладно.
Он поджал губы и оплатил — 3,6 юаня.
Взял батат, отошёл к откосу у моста, туда, где между плитами пробивалась трава, и сел. С реки подул тёплый влажный ветер, пахло водой и дымом. Он надкусил. Горячо. Сладковато. Немного горчит снизу. Но сейчас — всё равно вкусно.
Это была первая еда за день. Хоть что-то живое внутри отозвалось, будто кусочек тепла пробился сквозь усталость и голод.
Батат оказался крошечным. Один укус — и почти ничего не осталось. Он посмотрел на остаток, подул, стал есть медленнее, осторожно, будто растягивал жизнь по кусочкам.
И вдруг:
— Ай, твою мать! — донеслось с другой стороны дороги.
Синьбай поднял голову. Дед с тележкой застрял на неровной плитке; бочонок накренился, и один крупный, румяный батат покатился по земле. Дед чертыхнулся, пнул камень — и снова выругался.
Синьбай моргнул.
…Что?
Он что сказал? «Твою мать»?
Разве он не был немым?
Секунда — и осознание накрыло жаром. Он вспыхнул, сжал кулаки.
А потом выдохнул. Плечи опустились.
…Да и чёрт с ним. Ни сил, ни злости уже не осталось. Пустота в теле, пустота в душе — и тёплый ветер с реки, пахнущий чужими печёными бататами.
Он заметил, как тот самый дед поднял упавший батат, осмотрелся — темно, никого рядом. Пару раз встряхнул клубень, стряхивая пыль, и спокойно водрузил обратно на бочку, словно ничего не случилось.
Синьбай прищурился, резко поднялся и подошёл. Уперся взглядом прямо в этот самый батат.
— Ладно, что ты косишь под инвалида — твоё дело, — сказал он холодно, но с тем самым стальным оттенком, от которого у собеседников обычно пересыхало во рту. — Но продавать батат, который валялся на земле? Ты в своём уме? Люди это есть будут. Отравятся. Нет, я, пожалуй, останусь. Предупрежу всех покупателей. Сегодня у меня времени — завались.
…
Минутой позже Синьбай снова сидел на траве. Только теперь в руках у него был батат раза в три крупнее прежнего — тёплый, ароматный, золотисто-румяный. Он смахнул налипшие крупинки земли, разломил пополам, поднёс к губам. Вкус оказался куда лучше — мягкий, сладкий, с дымком.
Из темноты на него уставились два блестящих глаза. За ними мелькнул тонкий шевелящийся хвост.
Из тени осторожно вышел облезлый дворовый щенок. Грязный, тощий, шерсть клочьями, но глаза — живые, острые, почти человеческие. И все они были направлены на батат в руках Синьбая.
Бродячая собака?
Он невольно усмехнулся.
Неужели в Дзянчэне ещё остались такие? В Хайчэне он уже давно их не видел — слишком стерильный город, вычищенный до блеска.
— Живучая тварь, раз ещё дышишь, — пробормотал он. В груди что-то кольнуло, едва заметно. Поэтому добавил, почти с вызовом: — Проваливай. А то я сам укушу.
Щенок не послушался. Подполз ближе, улёгся. Худой до невозможности — позвоночник торчит, будто нанизан на верёвочку. Лапы под мордой, глаза снизу вверх — внимательные, тёплые, немые.
Синьбай цокнул языком.
— …Чёрт. Чего вылупился? Я и так без гроша, а ты мой батат хочешь? Совести у тебя нет, что ли?
Он отвернулся, доел свой батат до конца. Тщательно, медленно.
Потом встал. Позади — деловой район: высотки, неон, машины, воздух пахнет жареным перцем и бензином. На противоположной стороне улицы сиял гигантский логотип круглосуточного хотпота, как будто дразнил.
Синьбай взглянул на часы. Вечерний час-пик.
Он постоял, подумал пару секунд — и пошёл туда, туда, где свет и шум, будто в глотку города.
На седьмом этаже, как и ожидалось, очередь — людской гул, запах перца, бульона и чего-то жареного, от чего сразу сводило желудок.
Официант встретил Цзяна вежливым поклоном и улыбкой, такой безупречной, будто он был частью интерьерного дизайна.
— Сколько персон?
— Пятеро, — ответил Цзян.
Тот вручил ему номерок и предупредил:
— Сейчас время ужина, большие столы пока заняты. Можете подождать в зоне отдыха или оставить телефон — мы позвоним.
— Понял, — коротко сказал Цзян и прошёл к дивану.
Ему тут же подали чай со льдом и тарелку снеков. Батат пересушил горло, и он выпил стакан почти залпом. Потом сходил за добавкой, вернулся, сел, стал потихоньку жевать.
После пары стаканов холодного чая тело отпустило, дыхание выровнялось, мутная пелена перед глазами рассеялась.
Он почувствовал, как возвращается к себе.
А потом — как по щелчку — в голове вспыхнуло: реплей.
Небо. Яркое, безжалостное. И вдруг — плюх. Прямо на голову.
Он тогда стоял посреди улицы, растерянный, сжимая пальцами липкое пятно на волосах. Едва успел понять, что произошло, как сверху рухнуло ещё — густое, вязкое, мерзкое.
Птица на проводе смотрела с высоты, будто снисходительно, как сама судьба.
Он схватил горсть этой гадости, сжал и, не думая, швырнул обратно в небо, словно мог докричаться.
Попал ли он? Конечно нет.
А сверху снова — хлопок крыльев и новый тёплый плевок, прямо в лицо.
Он тогда стоял, вытирая щёку, и понял: всё. Это про него.
Вот он — человек, который даже птичье дерьмо не умеет принять с достоинством.
Всегда отвечает. Всегда огрызается.
Даже когда это бесполезно.
Он выдохнул, прикрыл глаза. Похоже, он окончательно перестал различать, что важно, а что нет.
Лин Шуфэн поручил ему простое дело — полгода быть помощником Ян Гуаншэна. Не божья кара, не унижение — шанс. Последний подарок от того самого отца, которого он даже не успел увидеть.
И что сделал он?
Сорвался.
Из-за какого-то застарелого воспоминания, запаха, лица из прошлого. И в один день уничтожил то, что могло изменить его жизнь.
Он опустил голову на руки и тихо рассмеялся. Это был смех человека, который понял: да, теперь он и есть тот самый, кто кидается дерьмом в небо.
Да, это было серьёзно. Почти невыносимо.
Его трёхмерный мир, привычный, логичный, рухнул в одну плоскость — будто кто-то схватил его за горло и заставил смотреть Медузе прямо в глаза. И теперь всё обращено в камень, но поздно — факт уже состоялся.
А рушить будущее ради свершившегося прошлого — чистейшая глупость.
Факты просты: аренда квартиры так и не оплачена. Деньги закончились. И он болтается где-то в чужом городе, без опоры, без крыши, без даже чёткой мысли, зачем всё это.
Цзян Синьбай поймал себя на том, что он вовсе не тот хладнокровный, расчётливый гений, каким привык себя считать.
А такой же, как его отец: вспыльчивый, нервный, тупой.
И Ян Гуаншэн тоже. Такой же лживый мудак, как его отец…
Нет… не такой же.
У Гуаншэна — просто удача. Слепая, бездарная удача родиться там, где жизнь сама стелет ковёр.
Он усмехнулся, глотнул холодного чая, доел последние снеки, и, не дожидаясь, когда высветится его номерок на хого, поднялся и ушёл.
Снаружи воздух был густой, влажный, с привкусом асфальта. Неон щекотал глаза. Он шёл без цели, петлял меж улиц, постепенно уходя из делового квартала, туда, где город начинал пахнуть сыростью и дешёвой лапшой.
Четвёртый интернет-кафе за вечер.
Народу немного, свет тусклый, гул вентиляторов — ровный, убаюкивающий. Вдоль дальней стены — кабинки с занавесками, как временные норы.
Он подошёл к стойке:
— Час.
— Пять юаней, — кивнул администратор.
Синьбай заплатил, сел за компьютер посередине зала. Пальцы медленно застучали по клавиатуре, потом стихли.
Минут через десять он встал, сходил в туалет, а возвращаясь — скользнул в свободную кабинку у стены, где задернул шторку. Комп был заблокирован, требовал администратора, но ему было всё равно. Главное — чтобы казалось, что место занято.
Он лёг на диван. Спина уткнулась в холодный винил, глаза закрылись сами собой.
Тело вдруг стало тяжёлым, как будто всё напряжение последних дней вдавило его в поверхность.
До чёрта устал.
Он пытался убедить себя: объективно ведь Ян Гуаншэн спас ему жизнь. Но сразу же всплывало другое — если бы Гуаншэн не использовал его, не подстроил так, чтобы та компания отвезла его в больницу, смог бы он выжить сам?
Он использовал меня, чтобы спасти себя. Если так смотреть, выходит, это я спас его, да?
Я ему точно ничего не должен. Если уж делить на части, то это взаимное спасение. Квиты.
Квиты — и это прекрасно. В этом сплошном дерьме хоть какая-то маленькая удача. Значит, ничто не мешает выполнению задачи.
Квиты…
«Я верну деньги» — «Окей». «Верну вдвое больше» — «Ого, щедро». «Дедушка, только живи подольше…» — «Конечно, дедушка тебя подождёт».
Подождёт.
…А ведь я тоже жду тебя, да?!
Лжец Ян Гуаншэн.
Квиты!… Но Цзян Синьбаю чертовски тяжело выкинуть из себя то, что сидело в костях, вросло и гнило там десять лет. Насильно заставлять себя забыть — значит беситься. Беситься так, что больно в груди. Машинально он потянулся в карман, но зажигалки не оказалось.
Да и будь она здесь — толку бы не было.
Вкус персика улетучился. Как и чувство, что есть во что верить.
…
Сколько времени прошло — он не заметил.
Занавеска вдруг взвизгнула и распахнулась. Синьбай сонно приподнял веки и, щурясь от света, уставился на силуэт в проёме.
— Ты пришёл? — пробормотал он, ещё не до конца проснувшись.
На пороге стоял хмурый админ.
— Выходи.
…
После дневного совещания у Гуаншэна вечером значилась ещё одна встреча. День был до предела вымотанный, поэтому он не пил и не стал задерживаться за столом. Когда всё наконец закончилось, один из младших вызвался подбросить его домой. Гуаншэн устроился на заднем сиденье, закрыл глаза и изобразил дремоту.
Кондиционер гнал в лицо слишком холодный воздух. Он опустил стекло — и в салон ворвался ветер.
Тёплый, живой. Но стоило машине выехать к набережной, как потянуло сыростью. Ветер сменился влажной прохладой. Гуаншэн открыл глаза.
За окном проплывал ночной город. Машина летела вдоль реки, и деревья на берегу будто нарезали пейзаж на отрывки — как киноплёнку.
Фон оставался тем же, а сцены мелькали одна за другой.
Три девчонки у перил — щёлк, вспышка, смех.
Парочка, держащаяся за руки.
Двое стариков, склонившихся над шахматной доской. Торговец у лотка.
И — сутулый, хмурый парень, рядом с ним облезлая дворняга.
…
Гуаншэн резко высунулся в окно, глянул назад.
— Стоп машину!
…
Синьбай услышал приближающийся звонкий топот лакированных туфель — уверенный, громкий, слишком самодовольный. Каблуки щёлкнули прямо перед ним и нарочито замерли.
Он поднял голову. Перед ним стоял владелец этих туфель — прищуренный, с ленивым блеском в глазах. Гуаншэн скользнул взглядом по нему, по облезлой собаке у ног, и губы его дрогнули в насмешливой усмешке.
— Ого, гляди-ка. Уже и друзей завёл? Вы прямо родня, хрен отличишь.
http://bllate.org/book/14475/1280685
