Толпа разбегающихся мыслей возвращалась в голову Синьбая, как пассажиры на новогодней миграции: шумно, тесно, сдавливая виски так, что казалось — кожа на черепе вот-вот треснет. Когда последние «пассажиры» добрались до пункта назначения, в мозгу прогремела фейерверочная канонада. С новым годом, мать его.
Он сунул пальцы под оправу очков, помассировал глаза и распахнул их, уставившись прямо в пустоту.
Что теперь?..
Голова медленно повернулась к подозрительно влажной постели. И тут же зашумело ещё сильнее.
Что теперь!
Внутри гудело — наполовину от зловещего эха слова «уволен», наполовину от слишком свежих воспоминаний о том, что только что творилось на кровати. Синьбай поднял пальцы, на которых ещё блестела чужая слюна, дёрнул бровью и тут же отвёл взгляд обратно к простыне…
Хаос в голове, но одно ясно как день: такую простыню нельзя оставлять в доме Ян Чжихина. Никогда.
Стиснув зубы и не обращая внимания на боль в ноге, он сорвал ткань с матраса, скомкал её и поволок в ванную. Открыл душ, плеснул шампунь и яростно принялся оттирать, будто смывал не пятна, а собственный позор.
Холодная вода постепенно остужала мысли. Синьбай поймал себя на странной идее: а ведь Гуаншэн, если честно, не такой уж и злодей. В первый раз он тоже не стал сильно давить — семь тысяч для него даже не месть, а так, мелочь на карманные расходы. А в итоге всё равно взял его в ассистенты.
Значит… и теперь не должно быть хуже. Верно?
Он выжал простыню, откинул с лица мокрую прядь и уже мысленно раскладывал план.
…
Когда Гуаншэн, Лин Шуфэн и один из слуг подошли к двери в комнату Синьбая, их встретил странный пейзаж: окно настежь, а на карнизе трепещет на ветру светлая простыня с цветочным узором.
Самого Синьбая в комнате не было.
— Эм?.. — Лин Шуфэн растерянно обошёл кровать, даже заглянул под неё и нерешительно позвал:
— Цзян Синьбай?
— Ха-ха-ха! — Гуаншэн, уставившись на простыню, расхохотался. — Вот это да. Мой ассистент, похоже, в штаны нассал. Пришлось замести следы и свалить подышать свежим воздухом.
«…» Лин Шуфэн явно не оценил пошлого юмора. Сухо пробормотал «странно», достал телефон и уже собирался набрать номер, но Гуаншэн лениво махнул рукой:
— Не звони. Дай человеку сохранить лицо.
— Этот мальчишка, — недовольно проворчал Лин Шуфэн, — в доме председателя толком усидеть не может. Всё носится где попало. Никакого воспитания… — Он сказал это и чтобы отмежеваться, и чтобы ненароком смягчить Гуаншэна, вдруг тот решит разозлиться на Синьбая.
Но Гуаншэн только пожал плечами:
— Мой ассистент. Какие у меня правила — такие и у него. — Он шагнул к окну, коснулся простыни и прищелкнул языком. — Ц-ц-ц… Действует быстро. Работает ловко.
Лин Шуфэн убрал телефон обратно, но у самого Гуаншэна в кармане завибрировал смартфон Синьбая. Сообщение в WeChat — от «Ли Цзыхана».
Ли Цзыхан: Брат, опять задержался на работе? Почему не вернулся?
Ли Цзыхан: Я доел последний пакет лапши. Если проголодаешься — купи ещё.
Ли Цзыхан: Возвращайся пораньше. Ты в последнее время выглядишь бледным.
Фамилия Ли?..
Гуаншэн уставился на экран, потом лениво поднял глаза:
— Ну что, спустимся? Шурин, выпьешь со мной?
…
В особняке было три этажа: на первом — гостиная и столовая, на втором — комнаты отдыха, помещения для прислуги и гостевые спальни, а на третьем — апартаменты хозяев и кабинет.
Синьбай бесшумно поднялся наверх. Коридор тянулся в полутьме, по обе стороны — двери, одна за другой.
Он никогда раньше не поднимался сюда и не имел ни малейшего представления, где именно комната Гуаншэна.
Остановился, прикинул, хмуро выругал себя за глупость… и уже решил повернуть обратно.
Но именно в этот момент из конца коридора просочился тонкий луч света и донеслись шаги. Синьбай мгновенно застыл. Лёд скользнул по позвоночнику. Он втянул воздух, прижался к стене и юркнул в тень дверного проёма. Если это окажется не Гуаншэн, а Ян Чжихин или его жена — его поймают на чужом этаже.
Мысль ударила, и тело само сжалось. Он инстинктивно попятился… и вдруг за его спиной распахнулась дверь. Не заперта.
Сердце подпрыгнуло. Синьбай обернулся и заглянул внутрь. В тусклом свете прикроватной лампы на тумбочке что-то блеснуло — как осколок бриллианта.
Первая мысль: булавка Ян Гуаншэна. Кровать пустая.
Шаги становились всё ближе. Времени не осталось. Он скользнул внутрь, прикрыл дверь так же осторожно, как нашёл, и почти рухнул на кровать, накрывшись с головой одеялом.
Тишина. Потом — остановка шагов прямо у двери. Деревянный скрип, будто её толкнули.
Синьбай лежал спиной к входу, зарыв лицо и натянув одеяло до макушки. Он не видел и не хотел видеть, кто стоит за его спиной. В голове только одно: наверное… Гуаншэн вернулся.
Шаги приблизились к кровати. И замерли.
— Сынок? Ты чего тут оказался? — голос Ян Чжихина. На этот раз не властный, не колкий, а тихий, почти ласковый, с мягким шэньчэнским акцентом.
Человек на кровати не шелохнулся. Даже дыхание задержал.
Ян Чжихин вздохнул — устало, почти отечески — и осторожно лег на другую сторону.
— В таком состоянии… как ты один в Дзянчэне жить собрался?
Пауза. Тишина.
— Вернись, — добавил он. Но ответа не получил.
Щёлкнул выключатель, и комната погрузилась в вязкую тьму. Чжихин положил ладонь на руку «сына», легко похлопывал, словно убаюкивая. Ритм замедлялся, ослабевал… пока дыхание рядом не стало ровным, мерным, почти сонным.
Синьбай лежал неподвижно, будто древнее насекомое, миллионы лет ждавшее, когда у него наконец прорежутся ноги. И вот — осторожно вытянул оцепеневшие под одеялом конечности.
Рядом всё так же ровно дышали.
Тогда он, как древний примат, которому потребовались века, чтобы научиться ходить прямо, начал сползать вниз. Миллиметр за миллиметром. Медленно, болезненно, чтобы не выдать ни звука. Пополз к двери.
Добравшись, затратил целую «эпоху разжигания огня трением», чтобы приоткрыть щель ровно на ширину тела. Проскользнул наружу, вывалился в свет коридора, вырвавшись из затянувшейся и чертовски опасной эволюционной линии.
Прикрыл дверь. И только тогда — выдохнул. Спина была насквозь мокрая.
Он обернулся… и замер. У лестницы стоял Гуаншэн. Смотрел прямо на него. В глазах — непонимание и шок.
Синьбай провёл ладонью по лицу.
— …
Они уставились друг на друга.
Синьбай наконец нарушил тишину — тихо, почти шёпотом:
— Младший господин Ян, если я скажу, что просто ошибся дверью… поверите?
Губы Гуаншэна приоткрылись, он уставился на него так, словно пытался вычислить, шутит тот или нет.
Через мгновение Гуаншэн молча взял его за руку, потянул к другой двери, распахнул, завёл внутрь и захлопнул за ними.
Синьбай прислонился спиной к дереву. Гуаншэн поднял руки и упёрся ладонями по обе стороны его плеч. Замкнул его в узком кольце. Поднял взгляд — прямо в глаза.
— Что ты сделал с моим отцом? — голос звучал холодно, без тени эмоций. — И сразу говорю: перепрыгнуть через меня и соблазнить Главного тебе не светит. Он не только закоренелый гетеро, у него в голове исключительно его денежная империя. По сути — он вообще вне игры. Так что если положил глаз на него — роешь яму только себе.
Синьбай едва не провалился сквозь пол:
— Я не… Я правда ушёл. Я вас искал. Хотел извиниться.
Гуаншэн долго смотрел, всматриваясь в лицо, будто проверяя на прочность каждое слово.
Синьбай, будто сам удивившись собственной наглости, положил ладонь ему на талию:
— Правда.
Талия чуть подалась вперёд от его прикосновения, и в тот же миг Синьбай почувствовал, как уши вспыхнули жаром. На секунду потерял равновесие внутри себя, пальцы сжались сильнее…
Резкий хлопок. Его руку отшвырнуло прочь.
— Он тебя заметил? — холодно спросил Гуаншэн.
— …Нет. Он спал.
Гуаншэн счёл это логичным: иначе Синьбай вряд ли стоял бы перед ним живой и целый. Вернул телефон, развернулся и, двигаясь к ванной, бросил через плечо:
— Обойдёмся без лишних слов. Тебе пора. Кстати, вспомнил: мы так и не подписали контракт. Так что даже увольнять тебя не придётся.
— … — Синьбай сглотнул, горло пересохло.
Он задержал взгляд на телефоне, потом сунул его в карман и, не раздумывая, пошёл за ним. В ванной Гуаншэн включил душ. Синьбай закатал рукава:
— Отдыхайте. Я помогу вам помыться.
Гуаншэн не возразил. И не сказал ни слова. Просто облокотился на холодную плитку, скрестил руки и прикрыл глаза, словно предлагая проверить его терпение.
Синьбай снял душ с держателя, настроил воду и начал смывать с него усталость. Несколько движений — и взгляд сам собой поднялся к лицу.
Губы — припухшие, ярко-красные. Щёки с лёгким румянцем. Влажная линия волос.
Стоило вспомнить, как эта влага растекалась по коже, и рука подняла душ выше, смывая тонкую струю по подбородку и губам. Другой рукой Синьбай коснулся щеки, провёл по линии волос.
Гуаншэн чуть запрокинул голову, позволяя ему.
Губы приоткрылись. Пальцы Синьбая скользнули по ним, легко раздвинули, обнажив ровные зубы и влажный, блестящий рот.
В ладони защекотало воспоминание. Движение застыло. Потом он будто невзначай убрал руку и перевёл воду на другую щёку.
Глаза Гуаншэна приоткрылись узкой щелью. Сквозь дрожащие от капель ресницы он смотрел прямо на него.
— М-м?
— …А? — выдохнул Синьбай, обжёгшись этим взглядом.
Гуаншэн усмехнулся носом, уголок губ дёрнулся:
— Что это? Только что рвался, а теперь играешь в «и пальцем не трону»?
— …
Гуаншэн медленно повернул шею, наклонился и взял его пальцы в рот. Скользкие, тёплые, зернистые от вкусовых сосочков прикосновения тут же охватили каждую линию его среднего пальца. Другая рука Синьбая, сжимающая душ, судорожно вцепилась в рукоять, ногти царапнули пластик.
Гуаншэн, не отводя взгляда, сжал зубами его фалангу. Сначала легко… потом крепче. Ещё крепче.
Боль резанула, но Синьбай только дёрнул бровью. Не отдёрнул руку.
— За то, что было… правда, извини, — сказал он тихо, глухо. — Правда, извини.
Ян выпустил пальцы, фыркнул и резко выхватил у него душ.
— Вон.
Синьбай колебался, но всё же развернулся и вышел. Уже у двери задержался на секунду, глянул на руку. Вскоре Гуаншэн вышел следом — с полотенцем на плечах, с мокрыми, тёмными от воды волосами.
Синьбай стоял у кровати. Руки опущены, лицо мрачное, почти такое же, как в тот раз, когда он стоял на коленях.
Гуаншэн опустился на край кровати, откинулся на изголовье, закурил. Дым поднялся к потолку.
— Ещё не ушёл? Что, есть что сказать? — его голос был холоден, словно сталь в воде.
— Простите, младший Ян, — Синьбай поднял глаза. — Я хотел извиниться. Но, думаю, на этот раз вина не только моя. — Жалость на лице сменилась обидой.
— Тьфу… — Гуаншэн сплюнул слово, как окурок. — Ты хочешь сказать, я сам напросился?
— …Я не говорил, — лицо Синьбая стало неловким, он запнулся, но продолжил: — Но я ведь нормальный мужик… Если вы всегда только наполовину… трётесь, трётесь… вы бы выдержали?
Гуаншэн коротко хмыкнул, дым скользнул из уголка рта.
— Выдержал бы. Если б жил в хибаре без лифта, с дырявыми трубами и выбивающими пробками.
— …
— Понял, — Синьбай опустил голову, взгляд скользнул вниз, весь в послушании. — В следующий раз… постараюсь терпеть. Хорошо?
Гуаншэн поднёс сигарету к губам, но не затянулся. Лишь вдохнул горьковатый запах, упёр большой палец в подбородок и медленно посмотрел на него.
У него всегда был простой вкус: послушные и красивые. Идеально, когда внешность совпадает с характером — тихие, скромные, а в постели умеют удивить. Таких вокруг хватало. Красота сама по себе редко цепляла. Люблю или нет — решал только один фактор: вписывается ли человек в эту схему.
У Цзян Синьбая лицо правильное. Чёткие надбровные дуги и ровные брови. Плотное, округлое лицо с аккуратным подбородком, высоким носом и сдержанными, почти светлыми губами. Молодость ещё держала кожу тугой, линии — мягкими, округлыми. В целом — наивный, спокойный. Когда он опускал глаза с осторожной покорностью — это ложилось на вкус Гуаншэна идеально.
Но стоило Синьбаю перестать прятаться и взглянуть прямо — и наступал разрыв. Слишком яркие глаза. Никакой томной прелести, никакой сладкой мягкости — а прямая сверкающая жадность, с примесью безумия и амбиции. На таком лице это смотрелось странно, сбивало с толку, ломало привычную схему.
Он и сам это знал — вот и носил большие очки, чтобы прятать взгляд.
Ведь лицо всегда выдаёт душу. И Ян Гуаншэн вдруг подумал: эта «чистая мордашка первой любви» лет к тридцати выцветет, а острый, пробивной взгляд лишь укрепится. И в итоге физиономия Синьбая станет лицом настоящего «бацзуна»* — и тогда у него, ох, будет интересное будущее.
(Прим:*бацзун (霸总) — «властный президент»; архетип в китайской романтике — богатый, резкий доминант.)
Гуаншэн смотрел ещё несколько секунд, затягивая паузу, потом коротко бросил:
— Иди сюда.
Глаза Синьбая вспыхнули надеждой. Он быстро поднялся и шагнул ближе.
— На колени, — сказал Ян.
Тот замер, но недолго: случалось и похуже, да и раньше он и сам вставал на колени. Так что — встал.
Гуаншэн раздвинул ноги, взял в руку свой член:
— Лижи.
— …
Синьбай опустил голову, пальцы на коленях побелели от хватки. Гуаншэн наблюдал, не говоря ни слова.
Потом Синьбай упёрся руками в край кровати, наклонился и осторожно коснулся языком розового кончика.
— Чёрт… — Гуаншэн усмехнулся. — Ты что, как котёнок, молоко лакаешь?
Но не стал объяснять, «как правильно». Лишь с ленивым интересом добавил:
— Так у меня не встанет. И как мы это закончим?
— …
После короткой паузы Синьбай подался вперёд, обхватил рукой и стал медленно, неуклюже водить языком вверх-вниз. Брови сдвинуты, движения — неумелые, почти абсурдные. Гуаншэн промолчал, но поднял его за подбородок, заставив смотреть вверх.
Синьбай не останавливался и вдруг поднял взгляд.
Гуаншэн снял с него очки и небрежно бросил в сторону, удерживая прямой контакт глазами.
В этих глазах читалось всё сразу: унижение, готовность идти на сделку телом, жёсткая решимость выторговать себе хоть что-то. Мир несправедлив — значит, и жить в нём нужно так же. И всё же… думал ли он об этом сейчас? Или просто держался на упрямстве?
Наверное, в темноте, внизу, он действительно был в ярости. Настолько, что сдержаться не смог.
И вдруг Гуаншэн ощутил пустоту.
Он ровно, спокойно сказал:
— Хватит.
— А?.. — Синьбай не понял.
— Можешь идти.
— …
Взгляд Синьбая скользнул вниз — на его так и не ожившее тело.
— …Научите меня.
Гуаншэн вытерся влажной салфеткой, даже не глядя.
— Мне тебя нечему учить. Хочешь научиться — смотри дома фильмы.
— Я не видел фильмов, — тихо, но с упрямством сказал Синьбай. — Но посмотрю. И быстро научусь.
— Как хочешь, — отрезал Гуаншэн. Он заметил, что тот всё ещё стоит на коленях, и холодно добавил:
— Впредь этим заниматься не надо. Будь нормальным ассистентом — и всё. Я обещал год. Значит, год.
Синьбай удивлённо моргнул. Только спустя паузу спросил:
— Не понимаю, младший Ян.
— Что тут непонятного? — усмехнулся тот. — Я не сплю с подчинёнными. Я же говорил.
— Так что после подписания контракта ты мой официальный ассистент. Будешь просто работать. Проблемы есть?
— …
Видя, что Синьбай всё ещё сидит застывший, Гуаншэн зажал сигарету в зубах, поднял его на ноги:
— В жизни есть не только секс.
http://bllate.org/book/14475/1280680
