Проснулся он ещё до рассвета.
Пока домработница на первом этаже приоткрыла входную дверь, он воспользовался моментом и юркнул наружу.
Конечно, он бы с радостью остался — провести рядом с тем, кто его спас, ещё хоть пару мгновений. Понюхать его запах. Слушать его дыхание.
Но после течки мэймо долго остаются нестабильны. И кто знает, в какой момент он снова станет человеком — прямо под носом у Юй Минъюя.
А этого он не мог допустить.
Если человек просыпается утром и вдруг обнаруживает в своей комнате живого мужчину… Се Аньцунь был не прочь завоевать симпатию, но точно не собирался превращать ещё не родившееся чувство в отвращение.
Следующая встреча с Юй Минъюем случилась лишь много позже.
Иногда тот мелькал на вечеринках в высшем кругу Ишуй, но чаще его путь лежал за границей: деловые поездки, перелёты, дипломатические улыбки. Вполне возможно, он уже давно забыл, как спас в канун Рождества измазанного грязью пса… даже не догадываясь, что на каждом таком приёме кто-то из угла зала неотрывно наблюдает за ним.
Три года после той ночи Се Аньцунь возвращался к ней снова и снова. К дыханию Юй Минъюя, к теплу его ладоней. И — к тому странному сну, что пришёл под утро.
Мальчишка из сна был пугающе похож на Юй Минъюя: те же черты лица, те же глаза. Только вот мир, в котором он жил, был совершенно иным. Он был беден, запущен, покинут.
Слабый, ранимый, опустошённый ребёнок вдруг добавил Юй Минъюю другой оттенок — почти невыносимо уязвимый.
И где-то под тем вечерним трепетом, что затаился тогда в груди, начала прорастать странная, неясная эмоция. Её невозможно было назвать, трудно описать. Но она была.
Иногда Се Аньцунь ловил себя на мысли — если бы он оказался рядом с Юй Минъюем в детстве, если бы смог заменить этого «Додо»… Он бы не умер. Юй Минъюй бы не страдал.
Эта мысль сначала испугала. Он пытался от неё отмахнуться. Но желание жечь не переставало — напротив, пламя разгорается всё сильнее, и вот уже превращается в болезненно-искривлённую жажду.
Увы, в прошлом Юй Минъюя Се Аньцунь появиться не мог. И стать тем самым щенком в его объятиях — тоже.
***
— Ты ведь женишься на мне только ради интересов семьи. Ты меня не любишь. Между нами… ничего нет, — голос героини дрожал, но в нём звучала отчаянная решимость.
— А ты хоть раз подумал о нашем ребёнке? Даже если ненавидишь меня… Даже если само моё присутствие тебе невыносимо… Разве ты не должен хотя бы попытаться быть отцом?
На экране героиня, бледная, как фарфор, оседала на ковёр, утопая в слезах. Хрупкая и беззащитная, она казалась готовой растаять от собственного горя. Жаль только, что её сломленная поза и мокрые от слёз глаза не вызвали у мужчины перед ней ни капли сочувствия.
Он, со снисходительной усмешкой, в которой сквозила небрежная жестокость, наклонился, взял её за подбородок и медленно, будто смакуя каждое слово, произнёс:
— Ты права, Чу Ваньвань. Я действительно хочу, чтобы ты на собственной шкуре прочувствовала, что значит быть подчинённой чужой воле.
Он замолчал на мгновение, а потом, понизив голос, добавил с хладнокровием палача:
— Ты — моя женщина. И как я решу с тобой обращаться, так и будет. У тебя нет выбора.
— Ты… — прошептала она, задохнувшись от боли. По её щекам сбежали две тонкие струйки унижения.
…
Биггл закатил глаза и с демонстративным страданием завалился в подушки дивана. Он попытался изобразить фирменную позу Се Аньцуня — одну ногу закинув на другую, руки раскинув с безразличной уверенностью. Но довольно быстро понял: для «позы-босса» лапы явно не подходят. Раздосадованный, он зажевал очередной ломтик чипсов, разметав крошки по всей обивке.
Се Аньцунь вот уже два дня не отрывался от телевизора, поглощённый мыльными драмами с такой маниакальной преданностью, будто от этого зависела судьба человечества. Одна за другой сменялись истории об олигархах с разбитыми сердцами и хрупких героинях, готовых страдать во имя любви — или хотя бы ради титула «жена бессердечного миллиардера».
Сценаристы этих мелодрам, казалось, вшивали в ДНК главных героев одну и ту же реплику: «Ты — моя женщина!» А героини… сплошь эфемерные существа — как лепестки сакуры в дождь: дрожащие, безвольные, вечно готовые к жертве.
Одну такую трагедию Биггл ещё мог пережить — может, даже шмыгнуть носом под звуки печальной скрипки. Но три подряд? Это уже была откровенная пытка.
— Се Аньцунь! Ты слышишь? Се Аньцунь, может, хватит уже? Один и тот же сюжет из серии в серию! Она попадает под машину — он вдруг осознаёт, что всё это время её любил… Ну скажи, где здесь хоть намёк на драматургию?
Он театрально вздохнул, уставившись на экран с отвращением.
— Я хочу смотреть «Тачки». Просто включи мне «Тачки», Се Аньцунь!
Се Аньцунь не ответил. Даже не вздохнул. Обычно он бы уже разразился нотацией за гору крошек, которую Биггл успел рассыпать по дивану, — а то и отвесил бы дисциплинарный щелбан. Но сейчас — тишина. Он будто провалился в экран, не отрывая взгляда от сцены, где героиня, разбитая и безутешная, снова страдала на полу.
Что-то было не так. Совсем не так.
Биггл сдвинул брови и осторожно покосился на друга. Се Аньцунь сидел напряжённо, с какой-то тревожной сосредоточенностью изучая выражение лица актрисы. Глаза его были настороженно прищурены — взгляд не просто внимательный, он был почти… интимный.
— Эй… ты чего? — начал было Биггл, но внезапно замолчал на полуслове, вспомнив один разговор.
Пару дней назад Се Аньцунь как-то между делом обронил:
— Скоро мы с Ян Цимином поедем в Янъюань. Господин Юй тоже будет там. Если удастся остаться с ним наедине — предложу сделку. Две золотые судоходные линии Се в обмен на…
Он тогда говорил почти безразлично, с той ленивой интонацией, с какой обычно рассуждают о погоде или меню на ужин. Но суть была совсем не обыденной.
На что? На сделку? Или всё-таки на… брак?
И вот теперь, глядя на выражение лица Се Аньцуня, Биггл вдруг понял. Ему словно ударили в грудь этим осознанием: вся эта навязчивая погружённость в слезливые мелодрамы — вовсе не праздное развлечение.
Се Аньцунь всерьёз собирался вступить в игру. В ту самую — за статус, за влияние… и за то, чтобы официально занять место рядом с нужным человеком.
Биггл ошеломлённо моргнул. Вот уж чего он не ожидал — так это того, что холодный, расчётливый Се Аньцунь может решиться на такое. Неужели он и впрямь собирается пойти на это ради титула «официального супруга»?
Да, среди богатых династические браки — привычное дело. Да, для семьи Се это был бы стратегически выгодный шаг. Но оставался один неоспоримый факт: Се Аньцунь собирался действовать.
А кто такой Юй Минъюй? Поддастся ли он такой игре? Или он — из тех редких, почти вымышленных людей, кто по-настоящему верит, что брак — это священный союз, а не инструмент влияния?
— Ты что, серьёзно собираешься прикинуться несчастным жертвенником, которого затолкали в брак ради спасения бизнеса? — ошеломлённо выдохнул Биггл, не веря своим ушам.
Се Аньцунь медленно повернул голову. Его взгляд был выразителен, полон иронии, но и с оттенком почти детского удивления — мол, ты и думать умеешь?
— А почему нет? Зачем сразу говорить, что я его… —
— А что? Просто скажи, что он тебе нравится! — резко перебил Биггл, не выдержав.
Се Аньцунь вздохнул и отвёл взгляд. Голос стал ниже, спокойнее, с едва уловимой грустью:
— А как говорить о чувствах, если всё началось как сделка? То, что я хочу получить от господина Юя, не купишь. Оно не обменивается на золото, не вписывается в контракты. Тут нельзя идти напролом. Если начну с откровений — он отшатнётся. Лучше выглядеть так, будто нас свели обстоятельства. Как будто это просто… деловое решение. Так и выглядит настоящая сделка.
— Почему ты всегда через боль? Почему снова — жертва, риск, унижение? Ты ведь… ты же… — Биггл осёкся. Он понял, что едва не переступил ту черту, которую они оба избегали годами.
На секунду повисла тишина.
— Ты правда настолько влюблён в Юй Минъюя? — спросил он почти шёпотом.
Се Аньцунь неожиданно улыбнулся. Легко, тепло — так, как он улыбался редко. Его глаза засветились, будто изнутри вспыхнул огонь.
— Почему ты говоришь, будто это жертва? — отозвался он. — Вот если бы он и вправду женился на ком-то другом — вот это была бы трагедия. А пока… Пока ещё не поздно, я хотя бы могу попробовать. Зачем сидеть, глотая тревогу и ждать, пока таблоиды выложат фото с кольцом? Лучше уж самому выйти вперёд. Сделать хоть что-то, пока есть шанс.
Он чуть наклонился вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота:
— И потом… так мне будет проще за ним наблюдать. После свадьбы я смогу говорить с господином Юем совершенно официально — встречаться, быть рядом. А если повезёт… может, узнаю, чем пахнут его рубашки в шкафу. И однажды… я украду у него галстук.
…
Биггл закатил глаза с такой амплитудой, что аж в ушах зазвенело. Вот уж действительно: стоило только на мгновение поддаться сочувствию, как всё пошло прахом. Сочувствие испарилось, как будто его и не было.
Свадьбы ещё не намечалось, а этот фиолетовый гриб с повадками драматичного злодея уже всё расписал до мельчайших деталей. Вся логистика любви — от вторжения до триумфа — просчитана. Если и быть официальным супругом, то с фейерверками и пресс-релизами. Никогда — в тени. Конкуренцию Се Аньцунь не проигрывал. Просто не умел.
— Только вот если Юй Минъюй узнает, что ты его тайно отслеживаешь, шлёшь какие-то мутные сообщения, — с опаской произнёс Биггл, — это будет не романтика, а уголовка. Он подаст в суд, а ты станешь не просто извращенцем, а ещё и сталкером, который влез в семью под предлогом «брака». Одной жизни тебе мало, да?
— Я уже говорил: это не домогательство, а планомерное развитие эмоциональной связи, — невозмутимо поправил его Се Аньцунь. Глаза у него при этом были на удивление серьёзными. — Именно поэтому я и выстраиваю образ жертвенной души, которая пошла на брак ради семьи. Так проще работать в тени.
— Какие ещё, прости, действия? — насторожился Биггл. Его передёрнуло от знакомого предчувствия — того самого, когда всё катится к катастрофе, а ты не успеваешь даже понять, в какой момент всё пошло не так.
Се Аньцунь не ответил. Вместо этого он ловко подхватил Биггла под бока, водрузил себе на колени, раскрыл ладонь и молча сунул ему в пасть карамельку.
— Всё узнаешь в своё время. А пока — смотри свою «Тачки».
…
Вторая половина месяца в Ишуе выдалась томительно дождливой. Воздух, казалось, слипался в липкую пелену из морского бриза и непрерывной сырости, тягучей и солоноватой, как прогорклое дыхание самого моря. Даже лёгкие будто напитались этой влагой, и от сырого, вязкого воздуха хотелось только одного — перестать дышать. Всё раздражало.
И вот наконец, к самому концу месяца, небо разошлось. Дождь отступил, и Янъюань задышал полной грудью.
Формально событие называлось «открытием сада», но все понимали: это лишь повод. На деле всё сводилось к традиционному весеннему сбору семьи Юй — ежегодному, обязательному, неизменному. Ни командировки, ни занятость, ни политические авралы не могли служить отговоркой. Каждый член семьи обязан был явиться. Весна начиналась не с цветения, а с этого стола.
Се Аньцунь едва успел переступить за ворота Янъюаня, как заметил Ян Цимина. Тот стоял столбом у входа, будто только что выслушал смертный приговор. Ни следа от его обычной бравады: волосы снова чёрные, никакой вызывающей платины; ни сигареты, ни привычного лукавства во взгляде.
Но стоило Се Аньцуню неспешно достать из кармана пачку сигарет, как Ян Цимин будто ожил — словно его снова подключили к электросети. Он подался вперёд, выхватил одну, зажал зубами с жадностью спасённого и прикурил с таким видом, будто в этот момент спасся от утопления.
— Чёрт, ну вот и выжил, — пробормотал он сквозь затяжку, выдыхая. — Я ведь знал, что зря сюда вернулся. Тут даже воды спокойно не попьёшь — сразу нарвёшься на выговор или на смертельную обиду.
Се Аньцунь встал рядом. Он закурил мятную, с охлаждающей капсулой — из тех, что едва отдают дымом, но оставляют привкус ясного холода во рту. Курил он редко, только когда работал допоздна и глаза слипались над чертежами. Он и вкус выбирал всегда лёгкий, ненавязчивый. Ян Цимин вечно смеялся над этим:
— Деревенский кабан, не может жевать рис покрупнее!
— У вас же вечером банкет? — спросил Се Аньцунь, оглядываясь на двор. — Я пока шёл, ни одной машины не видел. Тишина какая-то странная.
Лицо Ян Цимина напряглось, словно в нём что-то клацнуло. Он понизил голос, наклонился ближе, будто собирался передать военную тайну:
— Случилось нечто серьёзное.
— Что?
— Помнишь Юй Цинъя? Моего второго дядьку. Того самого, кого дед чуть ли не на руках носил. Любимчик семьи.
Слова текли медленно, с тенью яда в голосе. Ян Цимин прищурился, затянулся ещё раз и, не спеша, выдохнул:
— Так вот. Сегодня он как-то умудрился довести моего старшего дядю… и тот выстрелил в него.
— …Выстрелил?
Се Аньцунь остолбенел. Курение забылось. В груди что-то резко сжалось — как при резком торможении. Он уставился на Ян Цимина, не сразу сообразив, не шутка ли это.
И ведь под «старшим дядей» Ян Цимин, несомненно, имел в виду Юй Минъюя. Самого спокойного, обходительного, до приторности вежливого Юй Минъюя — человека, у которого улыбка, казалось, встроена в лицо и не меняется ни при каком ветре. Что же должен был сказать или сделать Юй Цинъя, чтобы довести его до выстрела?
— С твоим старшим дядей всё в порядке? — спросил Се Аньцунь прежде, чем успел осознать, что говорит.
— Ранили-то моего второго дядю, — хмыкнул Ян Цимин. — Ты кого жалеешь вообще?
— Я к тому, что… с ним всё нормально?
Ян Цимин пожал плечами:
— Я сам не видел. Но двоюродная сестра сказала: пуля ногу только зацепила. Не сквозное, не перелом — царапина, может быть. Хотя Юй Цинъя, говорят, чуть в обморок не рухнул от страха. Или в штаны. Тут версии расходятся.
Он фыркнул, с нескрываемым злорадством:
— Я давно говорил: с таким вонючим языком рано или поздно случится что-то нехорошее. У него каждое слово — как будто вытащено из мусорного ведра. Получил, что заслужил.
На секунду повисла тишина, прежде чем Ян Цимин снова заговорил, уже тише, серьёзнее:
— Дед в ярости. Говорят, орал так, что вся прислуга в подпол спустилась. Банкет перенесли на завтра. Сегодня — никакого веселья. Когда пойдём внутрь — держись ближе ко мне. Идём по боковой дорожке. Чем позже поднимемся, тем лучше. Сейчас под горячую руку лучше не лезть.
Се Аньцунь коротко кивнул. Мятный дым обжёг носоглотку, пробежался по нёбу, ударил в виски — оставив после себя странную, звонкую ясность. Напряжение нарастало, как гроза: сначала тяжело на сердце, потом гул в ушах.
Ну и совпадение… Кто-то уже умудрился словить пулю от Юй Минъюя. Взломал его хрупкое равновесие прямо перед прибытием гостей. А Се Аньцунь собирался сегодня добавить ещё масла в этот пылающий костёр.
Вопрос оставался только один: удастся ли ему покинуть Янъюань на своих двоих?
Он тихо выдохнул, раздавил сигарету каблуком, словно тщательно приглушая последние угольки нервов. Потом молча двинулся следом за Ян Циминым, переступая порог.
Разъярённого кота нужно гладить по шерсти, если хочешь сохранить лицо. Со встревоженной лисой — тот же подход. Важно лишь понять, где у неё позвоночник и в какую сторону ложится мех.
В саду царила гнетущая тишина. В воздухе стояла вязкая, невидимая тяжесть — будто сам воздух затаил дыхание после грома, разразившегося внутри дома. Слуги передвигались неслышно, будто тени, опустив глаза, стараясь стать невидимыми. Янъюань теперь напоминал не родовое поместье, готовящееся к празднику, а зал ожидания перед похоронами: всё застыло, насторожилось, замкнулось.
Се Аньцунь задержался у искусственного озера с Ян Циминым — сыграли пару раундов в игру, перекинулись ленивыми фразами, ни к чему не обязывающими. Потом, в какой-то момент, он достал из внутреннего кармана небольшой бархатный футляр. Внутри — кольцо из нефрита. Матовый зелёный камень был холоден и упрямо тяжёл, как обещание. Он сжал футляр в ладони и, не сказав ни слова, направился к главному корпусу.
Подойдя почти вплотную к входу, Се Аньцунь внезапно остановился. Что-то в нём заколебалось. Он достал телефон и, не поднимая глаз, набрал короткое сообщение. Номер был до боли знаком — так давно вбит в память, что отпечатался в пальцах.
Эту фразу, этот тон, он прокручивал в голове десятки раз: то сгущал краски, то вычищал эмоции до формального холодка. Но сегодня он писал не с подставной сим-карты. Он писал как сам Се Аньцунь. Без масок. Медленно. Взвешивая каждое слово, будто каждое было частью древнего обряда.
"Уважаемый господин Юй,
Простите за беспокойство в столь напряжённое время.
Компания Се рассматривает потенциальных партнёров для двух новых судоходных линий — от Виктории до Южной Америки. Насколько мне известно, и вы, и уважаемый старший господин придаёте этим направлениям немалое значение.
Однако я полагаю, что именно вам они необходимы больше.
Предложения старшего господина действительно щедры. Но это не то, чего я хочу.
Если вы согласитесь на одно условие — полагаю, мы сможем заключить взаимовыгодное и долгосрочное партнёрство."
Сначала он хотел вплести в текст что-то личное — лёгкий оттенок горечи, нотку жертвенности. Но вовремя остановился. Переиграешь — и всё рассыплется. Белоснежная хризантема может легко оказаться дешёвой подделкой из пластика.
И в этот момент, откуда-то из глубин памяти всплыла фигура, которую он давно пытался забыть.
Чжу Сяо.
Полуприкрытые глаза, шелестящее дыхание, мягкость, лишённая воли — липкая, тягучая, будто мёд, ставший горьким. И с этим образом в Се Аньцуне вспыхнул глухой, вязкий гнев. Неожиданный, почти неосознанный. Он стиснул зубы, а пальцами неосмотрительно дёрнул за старый заусенец — кожа тут же лопнула, и тонкая капля крови затаилась у ногтя.
Как он мог забыть? Забвение — это роскошь. Особенно в преддверии такой игры.
«Хочешь играть в невинность?» — мысленно усмехнулся он. — «Ну так запомни: моя чистота — девяносто девять и девять десятых. Больше, чем у твоего отбеливателя. Ты не вывезешь эту конкуренцию.»
Он отправил сообщение, не перечитывая. Просто нажал — и выдохнул. Решение было принято. Шаг сделан.
http://bllate.org/book/14471/1280306
