Пока они перебросились всего парой фраз, Жун Чжао уже извлёк новую книгу и, удобно устроившись, раскрыл её прямо на коленях.
На потёртой обложке чернели четыре простых и в то же время надменных иероглифа: «Те годы, когда я вновь постиг Путь».
Фан Цзюхэ прищурился на подпись внизу страницы — имя показалось ему смутно знакомым.
…Ши Ванцю.
Кажется, он знал это имя.
Фан Цзюхэ задумался. Потом — ещё раз. И, наконец, выудил из самых пыльных закоулков памяти забытый фрагмент:
— Это он?
Жун Чжао поднял голову:
— Кто?
— Лгун с Пути Обмана, — пояснил Фан Цзюхэ, лениво поворачивая ладонь. — Их обычно зовут «всесторонние странники». Они всё по чуть-чуть умеют: обман, магия, иллюзии, пророчества — и всё это вперемешку. Особенно любят путать людей: что правда, что ложь — никогда не скажешь. Если вдруг повстречаешь его лично — держись подальше.
Жун Чжао выдохнул «О», перевернул обложку обратно, глянул на подпись:
— Значит, книга поддельная?
— Не обязательно, — покачал головой Фан Цзюхэ. Он сосредоточил каплю своей бессмертной энергии в кончике пальца и провёл по подписи. Та чуть засветилась, проявив почти невидимую печать. — Эту книгу он действительно написал уже после того, как стал падшим бессмертным. Говорят, когда-то Ши Ванцю так разозлил одного верховного даосского владыку своими уловками, что тот не только лишил его всей духовной силы, но и вжёг под его ключицей печать безмолвия — запрет молвить слово истины. А затем заточил на сто лет. Их история долгая и запутанная. Постороннему в ней не разобраться.
Жун Чжао слушал, затаив дыхание, и тут же спросил:
— А потом?
— Потом? — усмехнулся Фан Цзюхэ. — Говорят, он прошёл Путь бессердечия и тем самым вновь обрёл силу Бессмертного владыки. Но по какой-то причине так и не снял печать с ключицы. После этого о нём больше ничего не было слышно. Как будто исчез. Говорят, он пропал вместе с тем самым владыкой.
Он коротко рассмеялся, посмотрел на собеседника с прищуром:
— Что, ты и вправду любишь слушать сплетни из Божественного Неба?
Жун Чжао кивнул.
— Тогда приходи в следующий раз. Шань Инь постоянно приносит мне такие байки со всех концов Области Небесного Моря. Если интересно — будем слушать вместе. Вот, к примеру, пару лет назад один Бессмертный владыка…
****
К вечеру Мин Чэнь вернулся домой: усталый, весь в пыли, с сапогами, обросшими комьями грязи, и полным лукошком грибов за спиной. В одной руке он держал живого фазана с пышным, ярким хвостом. Не дожидаясь, пока обувь подсохнет, он сразу свернул во двор Фан Цзюхэ — интуиция подсказывала: за день Жун Чжао наверняка успел сотворить что-нибудь… особенное.
Вслед за ним почти вприпрыжку вбежал Шань Инь, прижимая к груди охапку свежих трав и горных корешков, источающих тёплый, сладковатый запах лекарственных соков.
Они с шумом ворвались во дворик, словно возвращались не с гор, а с важного похода.
Тем временем Жун Чжао, улучив как раз самый захватывающий момент в рассказе, сидел, чуть наклонившись вперёд, внимательно вслушиваясь в слова. Его длинная коса, небрежно перекинутая через плечо, свисала на стол, и Фан Цзюхэ уже несколько раз лениво перебрал её пальцами — без всякой задней мысли, так, словно листал страницы какой-нибудь неспешной книги.
— Вернулись? — Фан Цзюхэ поднял глаза, улыбнулся и отпустил из пальцев кончик косы. — На сегодня хватит, остальное расскажу завтра.
— Нет, подожди, — Жун Чжао не собирался сдаваться. — Что было дальше? После того, как он исчез в горах?
Шань Инь, вспыхнув любопытством, тут же подалась вперёд:
— Что? О чём речь? Опять эти небылицы про волшебные горы?
Мин Чэнь: …?
Он лишь молча вздохнул, оставив их с байками наедине, и направился на кухню. Кто-то же должен заняться ужином.
Меню было заранее определено: курица с грибами — любимое блюдо Жун Чжао.
Фазана он поймал живьём не ради забавы. Мин Чэнь вынул из лукошка по одному грибному образцу, скормил птице всё до последнего кусочка — и стал ждать. Прошла примерно одна благовонная свеча, а фазан всё ещё бодро хлопал крыльями и даже попытался улизнуть со двора. Значит, никакого яда.
Можно готовить.
Огонь, зажжённый с помощью бессмертной энергии, разгорался куда жарче обычного пламени — в таком и вода закипает почти сразу.
Скоро по дому поплыл аромат: густой, тёплый, наваристый. В золотом бульоне медленно томилось мясо фазана, а ломтики грибов то всплывали, то исчезали в глубине, насыщая отвар мягким, сладковато-лесным духом. Всё — от запаха до консистенции — обещало настоящий горный деликатес.
Мин Чэнь пригубил бульон прямо с ложки — вкус был в порядке. Он облегчённо выдохнул, вытер руки и, не спеша, вернулся во двор.
Там его встретила живая картина: трое уже были в полном разгаре разговора.
Шань Инь размахивал руками, увлечённо рассказывая очередную историю — с таким жаром, будто сам только что спасался от демонов на вершине ледяных скал. Фан Цзюхэ слушал вполуха, лениво, глядя поверх его плеча куда-то в расфокусированное пространство, но уголки губ выдавали — ему всё же было забавно. А Жун Чжао сидел, подперев щёку ладонью, и ловил каждое слово, будто боялся, что отведёшь взгляд — и всё исчезнет.
Никто даже не заметил, что он вернулся.
Мин Чэнь остановился на пороге, словно его сдержал невидимый барьер.
Бессмертный владыка Мин Чэнь вдруг испытал странное, почти детское чувство — будто его не взяли в игру. Или, точнее, будто круг уже замкнулся… без него.
Он негромко откашлялся.
Жун Чжао сразу вскинул голову. Глаза метнулись по сторонам, потом — на Шань Иня, от руки которого он тут же отстранился с чуть резким движением. В пару шагов он оказался рядом и, озабоченно понизив голос, спросил:
— Ты не заболел?
Он ещё помнил: смертные — как фарфоровые статуэтки, одно неверное дуновение ветра — и всё.
— Нет, — Мин Чэнь едва усмехнулся и аккуратно пригладил непослушный локон у него на лбу. Голос его стал мягче, почти домашний: — Курица с грибами готова. Одна птица на двоих — многовато. Может, позовём их поужинать вместе?
Он кивнул в сторону Фан Цзюхэ и Шань Иня.
Жун Чжао замер. Брови его слегка сдвинулись. Он бросил быстрый взгляд на Шань Иня — друг. Потом на Фан Цзюхэ — тоже друг. Но складка между бровей не разгладилась.
Он не хотел. Не хотел делить ни ужин, ни Мин Чэня.
Мин Чэнь всё понял без слов. Мягко коснулся его запястья и негромко сказал:
— Ладно. Не хочешь — не надо. Пойдём. Пока всё не остыло.
Ничего страшного, если он не любит делиться. Некоторые зверята тоже охраняют свою еду — и что с того? На кухне всё равно остались две лишние миски супа. Позже можно будет незаметно передать их Шань Иню и Фан Цзюхэ.
Но тут Жун Чжао резко схватил его за рукав.
— …Нельзя.
Потому что Достопочтенный Жун вдруг с болезненной ясностью осознал: Мэн Чжифань — всего лишь смертный. А если из-за какого-то ужина они поссорятся с Фан Цзюхэ и Шань Инем, последствия окажутся куда серьёзнее, чем недоеденный фазан.
Он сам сейчас слаб. Забрать силой — невозможно. А если Фан Цзюхэ, к примеру, рассердится и уедет, прихватив с собой камни, которыми они расплачивались, кто тогда будет поддерживать дом? Смертному и дня не продержаться на голодный желудок.
Жун Чжао нахмурился ещё сильнее, брови сдвинулись в одну линию. Но сквозь напряжённые губы всё-таки выдавил:
— Вместе едим.
Мин Чэнь слегка опешил. Ещё секунду назад взгляд у Жун Чжао был мрачнее шторма над Северным морем — и вдруг такое великодушие. Он не стал переспрашивать, просто тихо кивнул и повернулся к остальным:
— Тогда оставайтесь к столу.
В итоге ужинали вчетвером. Маленький фазан с грибами неожиданно стал блюдом дипломатического значения.
Когда все расселись, Фан Цзюхэ окинул взглядом свою миску — и с таким выражением поднял бровь, будто она вот-вот собиралась вознестись в Божественное Небо.
— Ты… — начал он, но вовремя прикусил язык. Впрочем, взгляд сказал всё за него.
— Я? — невозмутимо отозвался Мин Чэнь.
— Тебе не кажется, что с этими четырьмя мисками… что-то не так?
Шань Инь тут же с жаром закивал — так энергично, что чуть шею не свернул.
— А что с ними не так? — Мин Чэнь безмятежно улыбнулся. — Белый фарфор, одинаковый узор, ложки в комплекте.
Он даже не успел договорить, как Жун Чжао, не торопясь, выудил из своей миски — которая скорее напоминала таз — сочное куриное бедро. Бульон в чаше мерцал золотистой пленкой, тёплый аромат плавно окутал стол.
Шань Инь молча опустил взгляд в свою посуду — та по объёму едва превышала рюмку. Внутри дрейфовали две полупрозрачные дольки гриба, одна из которых уже прилипла к стенке и отказывалась возвращаться.
Он медленно поднял глаза и молча уставился на Мин Чэня с выражением глубокой, почти личной обиды.
— Всего лишь попробовать, — не дрогнув ни на йоту, отозвался Мин Чэнь. Голос его был спокоен, как гладь Облачного моря. — Ты ведь не нуждаешься в пище.
— Ты слышал это, Фан Цзюхэ?! Ты это слышал?! — Шань Инь почти завопил, резко дёрнув товарища за рукав. — Я весь день таскался с ним по склонам Бессмертной горы! Ноги — как из ваты, в голове — сплошной туман, ци на нуле… я едва не умер, пока собирал эти идиотские грибы! И всё, что мне досталось, — это полглотка бульона и два дохлых лепестка?!
— Ага, ага… — рассеянно отмахнулся Фан Цзюхэ, не особенно вникая. — Мэн Чжифань, ну-ка, сам посмотри.
Стоило Шаню Иню вывалить весь свой поток жалоб — со страданием, трагическим пафосом и мольбой о справедливости — как он тут же, без перехода, повернулся к Мин Чэню и с сияющей, почти просветлённой улыбкой изрёк:
— Я страдал, трудился, рисковал жизнью… Короче, я заслужил твою порцию.
— Мою? — переспросил Мин Чэнь, чуть приподняв бровь. Он заглянул в собственную миску, выудил оттуда куриный хвост и голову — нелепую композицию, напоминавшую про бренность бытия. — Ты уверен, что хочешь мою?
Шань Инь: …?
Фан Цзюхэ не выдержал и расхохотался. Затем с лёгким азартом залез в свою миску, выловил оттуда два аппетитных крылышка и, не раздумывая, переложил одно Шаню Иню:
— На, не ной.
Шань Инь был глубоко тронут:
— Фан Цзюхэ…
Он не успел договорить.
С противоположного конца стола послышался лёгкий звон — Жун Чжао, молча, аккуратно переложил из своей миски в миску Мин Чэня окорочок.
— Ешь побольше, — негромко сказал он.
Шань Инь застыл на месте.
Он перевёл взгляд с Фан Цзюхэ на своё крылышко… и вдруг слегка прищурился, растерянно.
Когда-то раньше они с Фан Цзюхэ не раз делили еду — и это казалось совершенно естественным, само собой разумеющимся. Но теперь, глядя, как Жун Чжао молча передаёт куриное мясо Мин Чэню… его собственное крылышко почему-то стало напоминать не угощение, а остаток.
Фан Цзюхэ тоже ненадолго умолк. Взгляд его чуть потемнел, словно в отражении скользнула ненужная мысль.
Но в следующую секунду он вновь обрёл свою обычную лёгкость:
— Что, не по вкусу? Тогда верни моё мясо назад.
Шань Инь встрепенулся, отмахнулся от глупых размышлений и, заслонив миску обеими руками, гордо возразил:
— С чего бы это “твоё”? Раз в моей миске — значит, уже моё.
И прежде чем кто-то успел ответить, он с нескрываемым упорством сгрыз крылышко подчистую, не оставив и намёка на косточку.
Фан Цзюхэ наблюдал за ним молча. Смотрел, как тот жует с полной самоотдачей, и вдруг опустил глаза. Что-то лёгкое и неуловимое скользнуло внутри — будто вкус к еде немного… притупился.
Он чуть подвинул свою миску вперёд:
— Хочешь ещё?
— Я просто попробовать… — пробурчал Шань Инь, но второе крылышко взял, не колеблясь. — Это ты доедай.
— Угу, — коротко кивнул Фан Цзюхэ.
Мин Чэнь всё это время молча следил за происходящим. Он ничего не сказал — лишь едва заметно вздохнул.
Жун Чжао, не вполне понимая, что именно тут произошло, но уловив странное напряжение, тихо потянул Мин Чэня за рукав под столом, будто торопя:
— Ешь уже.
— Хорошо, хорошо.
⸻
После ужина Жун Чжао отправился к горячему источнику — хорошенько отмок, расслабился, погрузился в пар. Вернувшись в комнату, он тут же юркнул в постель — тёплый, румяный, с ленивой небрежностью в каждом движении.
Мин Чэнь к тому моменту уже переоделся в ночное, устроился у изголовья и неспешно листал ту самую книгу, что Жун Чжао купил днём: «Те годы, когда я вновь постиг Путь».
Жун Чжао незаметно придвинулся ближе.
От тела смертного шёл едва уловимый холодок, пробирающий сквозь тонкую шелковую ткань. Свежо, даже щекотно. Он сперва подогрел одно плечо, потом — другое, с явным удовольствием зарываясь в тепло. Мин Чэнь терпел, сколько мог, но когда почувствовал, что от него уже жарит, как от печки, не выдержал — накрыл Жун Чжао с головой одеялом, свернув, словно сушёный рулет.
Жун Чжао: — ?
— Я уже мылся, — с лёгким укором сказал Мин Чэнь, лёг рядом и, не отрываясь от книги, склонился, коснувшись губами его щеки. Затем, слегка повернув голову, потряс том в руке. — Так что… Достопочтенный снова намерен постигать Путь?
Жун Чжао в молчании вытащил книгу у него из рук, сунул под подушку и, не глядя, буркнул:
— Вопросы о культивации тебя не касаются.
— Почему?
— Ты смертный. Это не твоё дело, — раздражение в голосе Жун Чжао было острым, почти обиженным. — Или ты думаешь, моя сила настолько жалка, что я в любой момент могу погибнуть? Что ты уже приглядел себе нового Бессмертного владыку?
— Я просто…
— Не позволено! — резко оборвал Жун Чжао, сев на постели и глядя сверху с горькой решимостью. — Я… я обязательно вновь постигну Путь. Стану сильнейшим в Области Небесного Моря. Никто не посмеет тебя тронуть. Как и тогда, в мире смертных…
ммф.
Он не договорил — Мин Чэнь мягко, но уверенно обхватил его запястье и потянул ближе.
Достопочтенный Жун сорвался с места и снова рухнул в постель — и в ту же секунду оказался прижат, словно упавшая звезда, поглощённая тенями. А затем — поцелуй. Глубокий, настойчивый, но лишённый желания. Он был мягким и тёплым, как весенний дождь, который омывает ещё не раскрывшиеся почки, готовые к жизни.
— Жун Чжао… — шептал Мин Чэнь, едва касаясь его шеи. Подушечка пальца скользнула по кадыку, нежно поглаживая бледную кожу, оставляя за собой едва заметный румянец. Его глаза светились мягким, почти прозрачным светом, в котором пряталась невыразимая нежность.
— Тебе не нужно… так.
Жун Чжао ничего не ответил. Он просто обвил его руками, крепко, почти судорожно, и сам потянулся к губам в ответ. В его чёрных глазах, обычно холодных и отрешённых, теперь стояла сбивчивая, прозрачная влажность — в них покоилась вся фигура Мин Чэня, словно в зеркальной глади пруда, чистой и безмятежной.
Что-то внутри него сдвинулось. Будто в самой глубине души, в тёмной воде, медленно прорастал тонкий стебель. Он тянулся вверх, обвивая отражение, пуская нежные побеги, на которых один за другим распускались крошечные белые цветы.
— Мэн Чжифань… — голос его дрогнул, едва слышный. — Я обязательно стану сильным снова.
— Я хочу быть с тобой… во всех жизнях.
— Даосским супругом. Навсегда.
Мин Чэнь замер — на одно бесконечно долгое дыхание.
В его взгляде всплыла неуловимая, сложная эмоция — как последняя, недопетая строчка из песни. Он сплёл пальцы с пальцами Жун Чжао, сжал их — и не отпуская, медленно наклонился. Второй поцелуй был тише, глубже, полнее: в нём звучало согласие, молчаливое и неизбежное.
И именно в этот миг он ощутил: великая, тяжёлая карма, что связывала их во множестве судеб, рассыпалась, как пепел на ветру. Осталась только тончайшая нить — лёгкая, почти незаметная… привязанность.
Путь Бессердечия…
…в сердце Жун Чжао окончательно разрушился.
http://bllate.org/book/14467/1280025
