Четверть часа назад Жун Чжао добрался до Врат Небесного Моря.
Врата сияли так ярко, что казались сотканы из тончайшего шелка — призрачный свет окутывал всё вокруг, ослепляя так сильно, что даже Достопочтенный Жун едва не ослеп.
Он протёр глаза, опустился у белого нефритового столпа у подножия арки и с досадой прижал ладонь к груди.
Тяжесть причин и следствий давила на плечи, не давая вдохнуть полной грудью. Шум в ушах становился невыносимым, перед глазами попеременно темнело и светлело, словно мир треснул и разлетелся осколками.
Что с ним происходило, Жун Чжао не понимал — лишь списал всё на неведомую тяжесть здешних небес, к которым тело ещё не привыкло.
Перед Вознесением Небесный Путь открывает только общий свод правил — остальное приходится познавать на ощупь. Если повезёт встретить Бессмертного Владыку, готового указать путь, можно избежать лишних кругов ада. Или если кто-то раскроет древние чары и суть Порядка — тогда беда минует.
Жаль только, Жун Чжао не желал ни с кем брататься.
И не умел.
Когда Мин Чэнь прибыл, он увидел именно эту картину.
Чёмный плащ, волосы — чернее ночи. Бессмертный владыка сидел под белым нефритовым столпом, с ног до головы опутанный тяжёлым клубком кармы и перепачканный какой-то липкой злой скверной — выглядел так, будто его только что вытащили из рытвины за городом.
…
Как можно вознестись — и всё равно выглядеть так жалко?
Вчера он ещё был чист — гладкий, словно отполированный нефрит. А стоило Мин Чэню умереть всего на день — и вот, пожалуйста: Жун Чжао уже похож на выбившуюся из сил бродячую собаку.
Мин Чэнь поймал странное чувство — будто снова подобрал этого неразумного зверя с улицы.
Впрочем, чего ещё ждать? Зная Жун Чжао — его мстительный нрав, не терпящий даже случайной обиды, — можно не сомневаться: едва получив силу, он вырезал полсотни человек. Но так и не понял, как рассеять злую энергию. И не сообразил, что избыточная тьма на теле Бессмертного притянет Жизнь и Смерть обратно — уже в форме кары.
И с этим хаосом на плечах он явился прямиком в столицу бессмертных.
Мин Чэню почудилось странное — без него Жун Чжао в этом мире не выживет. Ничего не знает, ничего не понимает — дитя во плоти демона.
От этой мысли что-то дрогнуло внутри.
Но уже в следующую секунду всё тёплое обратилось в холодную пустоту.
Потому что Жун Чжао поднял голову, посмотрел на него холодным, отстранённым взглядом и спросил:
— Кто ты такой?
Ветер проходил сквозь Небесные Врата, шевеля длинные серебряные пряди волос Мин Чэня.
Он знал — в облике его истинного тела мало что изменилось с тех пор, как он был человеком. Лишь волосы — белые, как пепел, да черты лица стали чуть резче, острее, словно лезвие, срезавшее остатки прежней мягкости. Мэн Чжифань, что жил и умер под мечом, исчез, уступив место кому-то куда холоднее.
Мин Чэнь подумал:
Значит, он забыл. Или даже никогда не замечал — смертного, погибшего под его мечом.
Даже этих мелких различий не разглядел.
—
Чужак молчал, глядя на него сквозь ветер.
Жун Чжао прищурился — свет у Небесных Врат слепил, отражаясь от белых плит, арок и одежды того, кто стоял перед ним. В глазах всё плыло, распадалось на свет и тень, как расколотый фарфор. Он едва различал силуэт.
— Кто ты такой? — повторил он хрипло и, подавив тошнотворную слабость, поднялся. На виске проступила холодная испарина. В пальцах возникли Нити Нежности, вытянулись в тонкое лезвие и дрогнув встали остриём к горлу незнакомца.
— Кто ты?
…Этим мечом когда-то пронзили его сердце — так глубоко, что боль до сих пор жила в костях, стоило лишь вспомнить.
И вот — спустя всего один день — всё повторяется.
— Кто я? — Мин Чэнь тихо усмехнулся, и в этом выдохе не осталось ни капли прежней жалости. Он шагнул — лишь тень мелькнула, и вот он уже за спиной Жун Чжао. Холодный голос упал на ухо, как чужой приговор:
— Всего лишь один из Бессмертных Владык Небесного Моря.
И в тот же миг мощь его бессмертной сути хлынула, как обвал скал — стремительно, сокрушительно. Она ворвалась в тело Жун Чжао, ломая и перемалывая ядро.
Жун Чжао захлебнулся воздухом. В глазах всё тот же мрак. Он не понимал, что происходит — только чувствовал, как внутри что-то рвётся на части.
Он успел лишь заметить, как тело вдруг стало невесомым. Тяжесть, давившая на грудь с того мига, как он ступил в Божественное Небо, растаяла бесследно — будто кто-то снял с плеч каменные плиты. Всё вокруг поплыло — он парил где-то высоко, на границе Облаков и Моря.
Но едва эта лёгкость коснулась разума, в горле поднялся резкий, сладкий привкус крови. Горячая струйка дрогнула на губах и капнула на белый нефрит под ногами.
Он откашлялся — и выдохнул сгусток тёмной, вязкой крови.
За первым пришёл второй. Потом третий.
Израненные внутренности выворачивали наружу всё, что годами копилось чёрной смолой. Вместе с этим вырывалась боль — цепкая, проникающая в каждую жилу. Тело не выдержало: ноги подкосились, и Жун Чжао рухнул на холодный пол у Врат.
Боль вгрызалась под рёбра, разматывала сухожилия, дробила кости. Он не мог даже закричать — только дёргался, сжимаясь в чёрный клубок, а багровая пелена застилала глаза. Пальцы скребли по белым плитам, оставляя за собой рваные борозды, полные крови.
Столько лет прошло — а он снова лежит под 199-й ступенью горы Чилин.
Тот же униженный изгой — слабый, растоптанный, готовый сдохнуть от любого пинка.
Как тогда…
Но вдруг кто-то поднял его за шиворот. Жёстко, без жалости. Словно окровавленный обрывок ткани.
—
Среди всех испытаний, ниспосылаемых Небесным Путём, есть четыре главные стихии — Ветер, Гром, Дождь и Огонь. Каждая ведёт к одной из Четырёх Башен в Небесном Море. Тот, кто принял испытание, отправляется туда, чтобы пройти сквозь собственную карму.
А Грозовая Башня — особая.
Гром там способен выжечь скверну дотла, очистить тело от тьмы.
Мин Чэнь тащил Жун Чжао, словно полуживую тряпку, туда, где небо обрушивает молнии на головы бессмертных.
В каждой ступени Башни — сорок девять ударов Небесного Грома. Чем выше поднимаешься — тем ярче раскаты и беспощаднее кара.
Мин Чэнь не стал медлить. Он затащил Жун Чжао на самый нижний ярус. Там их уже ждал первый раскат.
Он встал чуть в стороне, не сводя глаз с Жун Чжао — тот тщетно пытался снова и снова призвать Нить Нежности, вытягивая из воздуха прозрачные, почти хрупкие волокна. Они обвивали его, словно кокон, но каждый новый удар небесного грома разрывал этот тонкий слой в клочья.
Молнии хлестали по телу, оставляя длинные алые полосы — будто кто-то бил его плетью, раз за разом сбивая гордость и плоть в грязь.
Он напоминал умирающего мотылька — с изломанными крыльями, слишком хрупкого, чтобы вырваться, и потому судорожно сжимавшего свои оборванные крылья в дрожащий комок.
…
Мин Чэнь вдруг ощутил, как внутри что-то ёкнуло.
Мысль шевельнулась острая — не зашёл ли он слишком далеко? Но лишь на миг. Вспомнив, что сам однажды пал от руки этого человека, он лишь хмыкнул — нет, ещё не предел.
Даже с этим — мало.
Он выпрямился.
Гром здесь, на нижнем уровне, для него был не страшнее летнего дождя. Стоило лишь взмахнуть рукавом — и молния рассыпалась.
— Говорят, когда Грозовую Башню только возвели, она была тюрьмой, — начал он, приподнимая подол мантии и опускаясь рядом с Жун Чжао. Голос его звучал странно мягко, почти ласково — и всё же пробивался сквозь раскаты грома, как шёпот любовника у виска. — В ней держали виновных. Сорок девять молний на каждом уровне. Грешников запирали здесь, обрушивая раскат за раскатом, чтобы ни в этой жизни, ни в следующей они не поднялись над своей карой. А ты здесь…
Он хотел спросить — хоть немного жалеешь?
Но не успел.
Тёплая, липкая ладонь перехватила его за край одеяния.
Пальцы дрожали — обожжённые молнией, забрызганные кровью, цеплялись упрямо, как когти умирающего зверя. В этой хватке не было ни мольбы, ни раскаяния — только тупая ярость, чёрная и безысходная. Если бы у этой руки были когти, Жун Чжао, наверное, выдрал бы из него кусок плоти — прямо здесь.
— Я… — Голос рвался сквозь раскаты грома, глухо, с хрипотцой, но в нём стыла ненависть, что не выжечь никаким громом.
— Я с Бессмертным Владыкой… не имел ни злобы, ни счёта… Вижу тебя впервые… — он закашлялся кровью и прохрипел сквозь треск молний: — За что ты… топчешь меня так?!
— «Без счёта? Впервые?» — тихо повторил Мин Чэнь. В его голосе не дрогнуло ничего — ни смеха, ни злости — только холодная пустота, проржавевшая дыра посреди груди.
Он склонил голову, разглядывая Жун Чжао под грохот небес. Молчал долго. И наконец выдохнул еле слышно:
— Память у тебя коротка…
Когда скверна догорала, Мин Чэнь подхватил его на руки — лёгкое, треснутое тело не сопротивлялось. Он шагнул прочь из Громовой Башни.
—
«Шлёп!»
Тёмная фигура с глухим всплеском рухнула в горячую воду. Поверхность купели тут же заполыхала алым.
Жун Чжао не успел опомниться — захлебнулся, судорожно всплыл, добрался до края, тяжело кашляя.
Но едва ухватился за каменный бортик — чья-то рука с силой вдавила его затылок обратно под воду.
Раз — сорвавшийся вдох уходит пузырями.
Два — горячая темнота сжимает грудь.
Три — он рвётся наверх, выкашливая розовую пену, захлёбываясь рыданиями.
Мин Чэнь всё это время смотрел сверху — спокойно, отстранённо, с ленивой тенью во взгляде. Он держал его под водой ровно настолько, чтобы не дать утонуть — и не отпустить.
Мокрая ткань липла к телу, подчеркивая узкую, ломкую талию. Волосы, тяжёлые от воды, прилипли к бледным скулам. Капли стекали по бескровным губам. В глазах — мутный отсвет воды, красные прожилки, будто в них растёкся раскатанный грозой небосвод.
Вся эта неопрятность только обнажала болезненное, хрупкое очарование.
Жун Чжао не успел отдышаться — его наконец вынули из воды, мокрого, горячего, ещё не остывшего. Мин Чэнь поднял его легко — почти бережно. Под ладонями кожа дрожала от пара, но не дергалась, не сопротивлялась.
Шум воды сменился мягким шелестом ткани — он опустил его на постель. Серебристые волосы Мин Чэня упали с плеч, смешались с его чёрными, спутанными локонами — зацепились за лоб, щёки, рваные пряди. Нос скользнул к носу, дыхание тронуло едва холодные губы — и тут же ушло, как чужая насмешка.
В этот миг Жун Чжао впервые смог рассмотреть лицо, что гналось за ним всё это время. И сердце его сорвалось куда-то вниз, в чёрную пустоту под рёбрами.
Пальцы вцепились в край покрывала — костяшки побелели, жилы вздулись на тыльной стороне ладони.
— Ты… — голос рвался, гас, будто он всё ещё говорил сквозь воду или сон, — кто ты?..
Это был уже третий раз, как он задавал этот вопрос.
Мин Чэнь не ответил.
Он лишь протянул руку — и начал стягивать с него изорванную одежду. После молний она держалась на честном слове: едва дёрнул — ткань рассыпалась.
Под ней бледное тело хранило всё: резаные полосы, алые петли шрамов, свежие ожоги, трещины, что ещё дымились слабым красным светом. Всё это — как тонкая резьба по фарфору: слишком много трещин для одного сосуда.
И это было ещё не всё.
На коже остались следы прошлой ночи — ссадины, укусы, чёрные пятна. Всё вплеталось в странный узор боли и памяти.
Глаза Мин Чэня потемнели. Он коснулся ключицы — медленно, почти бережно. Второй рукой обхватил его талию, будто собирался заново вырезать на нём своё имя.
Там, где ложились его пальцы, кожа вспыхивала, будто прижжённая каленым железом. Вся плоть отзывалась дрожью, болезнью и каким-то странным, едким теплом.
Жун Чжао вздрогнул.
Он смотрел в лицо — такое знакомое, почти родное. Черты, что когда-то улыбались, касались лба губами, шептали глупые, тёплые обещания. Но это был не он. Не мог быть он.
Это не Мэн Чжифань.
Жун Чжао твердил себе это снова и снова.
Бессмертный Владыка может сойти в мир людей, оставить свой след — но не может стать человеком. А Мэн Чжифань был обычным — так говорили соседи в той глухой деревушке, где он родился.
Даосский супруг не может лгать. Мэн Чжифань не мог лгать.
…
Он дёрнулся всем телом, коротко всхлипнув, едва слышно — боль полоснула между ягодиц, вытягивая из лёгких мокрый стон. Сил вырваться не осталось — только холодный пот катился по вискам.
Мокрые чёрные волосы прилипли к вискам и шее, белёсый пар клубился меж опущенных пологов. Всё это было похоже на кошмар, в котором можно лишь тонуть, раз за разом цепляясь за пустоту.
Тот человек склонился, целуя его бескровные губы, впитывая их, придавая им краску, как художник, оживляющий бледное лицо. Постепенно они налились алым, а на щеках вспыхнул нежный розоватый румянец.
— Кто я? — тёплый, влажный шёпот коснулся уха.
То, что проникло в тело, начало двигаться. Не грубо, но и не ласково — достаточно, чтобы каждый толчок вызывал вспышку боли. Лоб Жун Чжао сморщился, тело сжалось в судороге.
Это нельзя было назвать жестоким насилием — но и лаской это не было. Между болью и милостью не осталось ни волоска.
Жун Чжао вскинул голову, выгибаясь, стараясь уйти от этой тяжести, но ладонь сомкнулась на его талии — и вернула обратно.
— Мм… — с его губ сорвался сдавленный, хриплый выдох, почти стон. Его чёрные глаза затуманились, полные воды, а пальцы бессильно царапали спину Мин Чэня, не находя опоры.
Мин Чэнь поднял руку, провёл пальцами сквозь мокрые волосы, прижал его голову к себе и, склонившись, прошептал в ухо:
— Я — твой мёртвый муж.
Комментарий автора:
Некоторые спрашивают: почему, если аватар Высшего Бессмертного погиб, любовная карма не была пройдена?
Потому что пройти любовную карму можно только двумя путями: либо полностью отпустить чувства, либо обрести союз навеки.
А Высший Бессмертный не сделал ни того, ни другого. Поэтому — карма всё ещё здесь.
http://bllate.org/book/14467/1280008
