Жун Чжао сидел в комнате, недвижимый, как холодная статуя.
К счастью, этот смертный всё же оказался не таким глупым — догадался не тащиться за ним следом.
Прошло лишь несколько ударов сердца, и снаружи раздалось: «шшшала… шшшш-ссс» — кто-то копался в тряпье и черепках, брошенных прямо на землю. Звон палочек о глиняную миску прозвучал так отчётливо, будто кто-то бил в колокол прямо под его ушами.
Жун Чжао сдержался — не стал выпускать духовное чувство, чтобы пронзить пространство и увидеть всё сам. Но увы… слух у него всё ещё был острый, как лезвие меча. И без всякой ци он прекрасно понимал, что творится там, за стеной.
Мэн Чжифань снова ел. Сидя во дворе. Как он любил — под ночным небом, будто вкус риса становится слаще, если рядом шуршит трава и по крыше цокает луна.
Жун Чжао устроился на постели, закрыл глаза и попытался войти в медитацию.
Тщетно.
Стоило лишь дыханию углубиться, как в сознание тут же вкрадывались отголоски этих звуков: скрип крышки, журчание воды, лёгкое бренчание палочек о край миски. Всё тихо — но тихо только для мира. Для его ушей это было громче колоколов смерти.
С каменным лицом он подумал:
В тот день, когда я постигну Великое Дао и вознесусь на Небеса, первым делом я вырежу этому смертному язык.
Хотя, конечно, шумел вовсе не язык.
Он ещё какое-то время пытался медитировать, но в конце концов лишь тихо выдохнул. Поднялся, распахнул дверь и шагнул во двор.
— Хваа-лашш… — раздалось где-то в глубине ночи.
У колодца, залитого холодным лунным светом, Мэн Чжифань мыл посуду. С его локтей стекала вода, разбиваясь серебристыми каплями в старом деревянном ведре.
— Достопочтенный? — Он обернулся, и прядь тёмных волос прилипла к щеке, сверкая каплями воды на кончиках. При малейшем движении они вспыхивали в лунном свете, будто крошки рассыпанных звёзд. — Что-то случилось?
Жун Чжао прищурился, молча.
Всё перед его глазами складывалось в странно правильную, почти раздражающую своей цельностью картину:
Смертный у колодца — прямой, как меч. Брови — будто выведенные чьей-то искусной кистью, глаза — ясные, как звёзды над заснеженным пиком. Плечи широкие, талия узкая, стойка — как у одинокой сосны на горном хребте. Рукава засучены до локтей, обнажая жилистые руки, что ловко орудуют глиняной посудой.
А ведь когда-то он собирался вырастить себе раба…
Смешно вспомнить.
Телосложение у этого смертного всё ещё оставалось худощавым, но аппетит его был достойный тигра — значит, через месяц-другой обретёт силу, как молодое дерево к весне.
Древние деревья отбрасывали на двор пятнистую тень, а лунный свет ложился на его плечи золотой пылью, превращая простую одежду из грубого полотна в нечто почти изящное — словно шёлк, сотканный из облаков.
Глаз не оторвать.
Иногда даже тех, кого отвергли Небеса и презрели люди, настигает неожиданное везение, подумал Жун Чжао.
Но поскольку он всё так же стоял и молчал, Мэн Чжифань поднял брови и снова окликнул:
— Достопочтенный?
— Где та еда, что ты приготовил? — наконец проронил Жун Чжао, решив великодушно осчастливить смертного своей милостью. — Дай попробовать.
Мэн Чжифань чуть заметно замер, взглянул на таз с замоченной посудой и почему-то смутился, как мальчишка, застуканный за шалостью.
— Уже всё съел, — честно признался он, спокойно вытирая руки о край рубахи.
Жун Чжао: — ?
А как же твои клятвенные «приготовил слишком много»?!
— Если хотите, я мигом пожарю ещё, — предложил Мэн Чжифань, слегка виновато улыбаясь. — Как раз остался кусочек тыквы… Я его на вечер приберёг.
…
Жун Чжао почувствовал, что его снова провели. С тяжёлым сердцем он в очередной раз развернулся и удалился, рукава метнулись в воздухе с обидой.
Путь к приручению даосского мужа оказался тернист и полон ядовитых кустов. И как только он ступил на него, то тут же исцарапался до крови.
Луна висела высоко, прячась в густой листве, будто не желая быть свидетелем его унижения.
Жун Чжао сидел на большом камне у стены, уткнувшись в свиток Дао Бессердечия. Листал его туда-сюда в надежде вычитать там способ, которого ещё не придумали.
Но между строк всё читалось предельно ясно: Обходного пути нет.
Он шумно выдохнул и подумал — а может, и правда… завести другого смертного?
Этой же ночью, под покровом тишины, он скользнул в соседний городок. Хозяйничал на крышах, заглядывал в окна, окидывал взглядом сонные дома. Выбирал так тщательно, словно дыню на базаре — стучал взглядом по каждому «плоду».
Вернулся ни с чем.
С недовольным видом прокрался обратно во дворик на горе Цуйюй. И там, застыв в темноте, долго и пристально смотрел на спящего Мэн Чжифаня.
Глазам стало гораздо легче.
Мэн Чжифань проснулся среди ночи от неясного шума. Открыл глаза — и увидел, что у его кровати сидит чья-то тень. В лунном свете в её глазах блестело отражение — слишком яркое, слишком пристальное.
Как будто в ночи на него уставилась голодная волчица. С глазами, сияющими зелёным светом.
Прошло несколько мгновений, прежде чем он разглядел знакомый силуэт:
— …Достопочтенный?
— Я, — раздался глухой, чуть обиженный голос Жун Чжао.
— Не спится? — Мэн Чжифань потёр глаза и сел, не проявив особой злобы за то, что его разбудили. Скорее — растерянность.
— Я не нуждаюсь во сне, — холодно ответил Жун Чжао.
Мэн Чжифань немного помолчал.
Он посмотрел на культиватора в чёрных одеждах и вдруг почувствовал… жалость.
Не ест. Не спит. По ночам бродит туда-сюда, как бестелесный дух, изгнанный всеми мирами. Одинокий. Оставленный.
И правда — жалко.
Жун Чжао и не догадывался, что в этот самый момент смертный жалеет его. Он лишь увидел, как Мэн Чжифань спрыгнул с кровати и медленно протянул руку к его запястью.
Он тут же резко отдёрнул руку:
— Что ты делаешь?
— Раз уж не спится, надо перекусить, — просто сказал Мэн Чжифань. Поняв, что хватать нельзя, не настаивал. Но, вспомнив дневной урок, не забыл добавить: — Я и тебе положу.
Жун Чжао остался сидеть у кровати.
Ждал.
Прошло немного времени, и вдруг до него дошло:
Он ведь давно уже в пищевом воздержании.
Зачем тогда он ждёт, пока смертный принесёт еду?
Нелепо. Абсурдно.
Но он не пошевелился. Сидел, будто пустил корни в эту деревянную раму кровати.
Он и сам не понимал — зачем не ушёл?
В конце концов, это просто поздний ужин. Обычная человеческая еда, приготовленная смертным. Ничего особенного.
А он — культиватор, давно не нуждающийся в пище. Один из самых могущественных и жестоких в Союзе Небесного Пути. До Просветления рукой подать.
Чего он ждёт?
Брови Жун Чжао сдвинулись в суровую складку. Он чувствовал себя неловко, почти чужим самому себе. Но не двигался с места.
Пока он пытался разобраться в себе, Мэн Чжифань уже вернулся — держа в руках две простые миски. Без лишних слов он протянул одну ему.
Жун Чжао в задумчивости принял посуду.
Взглянул внутрь — там был аккуратно нарезанный арбуз. Без косточек. Холодный, сочный, ровными кусочками, будто выложенный для гостя.
В комнате не горел свет. Только лунное сияние из окна мягко разливалось по полу, накрыв обоих серебристым покровом. Двое сидели рядом — один молчаливый, другой спокойный.
— Днём я охладил его в колодце, — спокойно пояснил Мэн Чжифань, откусив кусочек. — Сейчас самое то. — Он кивнул, проверяя вкус. — Сладкий.
Жун Чжао нахмурился, сам не понимая — то ли от досады на себя, то ли на весь этот нелепый момент. Но всё же взял кусочек и медленно положил в рот.
Холодный. Сладкий.
Идеально подходящий для душного летнего вечера. Даже клубок, что весь день жёг под рёбрами, стал медленно распутываться.
Он ничего не сказал. Не подумал, что в этом ужине есть что-то особенное. Но доел всё до последнего кусочка.
И, конечно же, смертный не упустил момент — чуть наклонился и спросил:
— Сладко?
Жун Чжао бросил на него холодный взгляд, ничего не ответил. Лишь вытер рот рукавом, поставил пустую миску и уже собирался уходить.
И тут за спиной спокойно раздалось:
— А вместе спать не хочешь?
— Я не сплю…
— Я помню, ты говорил, что хочешь взять меня в даосские супруги, — Мэн Чжифань всё так же слегка улыбался, но в голосе появилась осторожная, едва заметная нотка вызова. — Если я правильно понимаю, у культиваторов это то же, что быть мужем и женой. Почему же ты ни разу не пришёл ко мне на ночь?
Жун Чжао: — …
Повисла тишина. Мёртвая, как камень под гробовой плитой.
Спустя паузу Мэн Чжифань тихо спросил:
— Или Достопочтенный и правда не был серьёзен?
Он не успел договорить.
Пальцы сомкнулись на его горле. Мэн Чжифань оказался прижат к постели.
Жун Чжао смотрел сверху вниз — холодно, неподвижно, с глазами, в которых не было ничего живого. Рука — как стальной капкан. Ни дрожи, ни колебаний.
Мэн Чжифань захрипел. Пытался разжать эти пальцы, царапая запястье ногтями, оставляя тонкие кровавые полосы. Бесполезно. В этот миг он был не человеком — трепыхающимся насекомым.
Паника вспыхнула — и сразу погасла. Как камень, брошенный в воду: круги разошлись и исчезли.
Он перестал сопротивляться.
Смотрел на лицо Жун Чжао, наполовину скрытое в тени. Свет в глазах понемногу гас. Пальцы дрогнули, коснулись руки, сжимающей горло, последним бессознательным движением. Губы шевельнулись почти беззвучно:
— Достопочтенный…
Жун Чжао резко отпустил.
— Кх-кх… кха!.. — Мэн Чжифань судорожно вдохнул, согнулся, закашлялся так, что в глазах поплыли чёрные точки. Пот струился по вискам, плечи вздрагивали от каждого рваного вдоха.
Жун Чжао стоял над ним, не в силах унять дрожь в собственных пальцах. Сжимал руку так, будто обжёг её о раскалённый металл.
Только спустя долгую паузу выдавил из себя:
— Ты не имеешь права меня спрашивать. Не забывайся.
В голосе была угроза. Но ответа он уже не услышал: кашель всё ещё рвал тишину, и было неясно — слышал ли его Мэн Чжифань вообще.
Постепенно кашель стих. В глубине комнаты, туда, куда не добирался лунный свет, смертный лежал беззвучно, неподвижно.
Жун Чжао подождал. Тишина.
Он почти забыл: смертные — хрупкие создания.
Сжав губы, он достал пилюлю, разломил её пополам. Зажав кусочек между пальцев, полуопустился к кровати — чтобы вручную вложить лекарство в приоткрытый рот.
Он не успел коснуться. Из темноты вынырнула рука — тихо, как тень. Схватила его за запястье — хлоп! — и рванула вниз.
Половинка пилюли вылетела из пальцев.
И Жун Чжао, великий культиватор, рухнул лицом вперёд. Без изящества, без достоинства, прямо в мягкие подушки.
В голове звенело. Мыслей не было. Только одно чувство: он не знал, что должен делать. Он никогда не сталкивался с ситуацией, где нельзя просто убить.
Он оказался в постели.
За спиной — лунный свет. Перед глазами — мрак. И где-то совсем рядом, на грани слуха и кожи, — дыхание смертного. Тёплое. Влажное. Почти касающееся уха.
— Я не хотел обидеть Достопочтенного, — голос Мэн Чжифаня был хриплым, глухим, но звучал так близко, что словно проходил сквозь череп прямо в голову. — Но ты обманул меня первым. Говорил про даосских супругов…
С этими словами он вдруг тихо рассмеялся. Голос осипший, смех — будто у того, кто давно не позволял себе смеяться вслух.
— Я просто хочу знать, не пущен ли буду в печь ради чьего-то просветления. Не хочу больше просыпаться с чувством, что над головой висит меч. Если Достопочтенный не желает сказать правду — тогда мне остаётся лишь…
Что-то мягкое и прохладное коснулось кончика его носа.
Мэн Чжифань поцеловал его. Лёгкое, короткое касание — как росинка на камне.
В это мгновение зрачки Жун Чжао расширились. По коже пробежал ледяной озноб. Будто кто-то дотронулся до самой точки врат жизни — той самой, что, как говорят, соединяет дыхание с судьбой. Поколеби её — и вся сила может рассыпаться прахом.
Но Мэн Чжифаню и этого оказалось мало. Он медленно приподнялся, нависая над Жун Чжао, прижав его руку к постели. Позу эта близость делала ещё более двусмысленной — и не оставляла ни пространства, ни воздуха, ни слов.
Тонкие волосы, соскользнув с плеч, задели его щёку. Лёгкое, щекочущее прикосновение — как весенний дождь, едва коснувшийся кожи.
Жун Чжао на миг потерял нить.
И услышал, как этот смертный, осмелевший до безрассудства, лениво пробормотал прямо над ним:
— …остаётся лишь по-настоящему считать Достопочтенного своим даосским супругом. А если ты и правда считаешь это дерзостью — убей. Без лжи, без ухищрений. Так ведь проще будет нам обоим?
http://bllate.org/book/14467/1279995
