Говорят, в этом мире рождаются люди под злой звездой.
Им суждено идти в одиночестве. Куда бы они ни ступили — за ними следует смерть. Любое имя, что переплетается с их судьбой, исчезает со сцены мира, словно звезда, соскользнувшая с небесного свода. Их называют по-разному, но в старинных манускриптах их записывали коротко: Звезда Небесной Погибели.
Он был одним из таких.
Человека по имени Жун Чжао рождение связало с мрачной судьбой. Над его колыбелью взошла зловещая звезда, несущая смерть, одиночество и проклятие. Никто не знал, откуда он пришёл, как звался его наставник, кто первым вложил в его руки искусство совершенствования.
Но одно знали точно: всякий, кто хоть на миг касался его пути — умирал. Одни — нелепо, другие — страшно, но всегда неизменно.
Шептали, что сам воздух, окружающий его, отравлен.
Казалось бы, секты праведного Пути давно должны были объединиться и положить конец этой язве на теле мира культиваторов. Но Жун Чжао уже стоял на пороге Вознесения: лишь один шаг отделял его от дао. Он не проявлял враждебности, укрылся в безмолвии — и потому мир решил не мешать.
Старейшины закрылись в пещерах. Молодые секты притихли. Даже некогда грозный Союз Небесного Пути, прежде всех требовавший его смерти, теперь только молился: пусть бы вознёсся поскорее — куда угодно, лишь бы подальше.
Впервые за долгие годы всё было… почти спокойно.
Но недавно, из глубины тишины, будто сквозь камень, поползли слухи. Кто пустил их — никто не знал. На первый взгляд — нелепости, чепуха. Но слухи росли, множились, укоренялись. И чем безумнее становились — тем охотнее их обсуждали.
Говорили: Звезда Небесной Погибели обрёл сердце.
Говорили: два года назад он встретил смертного.
Говорили: с первого взгляда влюбился — и, потеряв разум, тайком увёз его на гору Цуйюй…чтобы держать взаперти.
***
Два года назад.
Трижды прокричал петух, и туман, укрывший гору Чуюнь, начал медленно рассеиваться.
По каменной лестнице, вьющейся по склону, не спеша спускался человек. Ветер играл складками его одежды, а на ткани серебрились капли росы — будто он только что сошёл с самой вершины, где дышит небо.
Проходящий мимо дровосек с интересом окинул его взглядом. Молодой, чужой, не отсюда. Вид у незнакомца был странный, и дровосек решил, что это, должно быть, новенький из школы Чуюнь. С дружелюбной простотой он окликнул:
— Утреннее занятие начнётся минут через пятнадцать. Достопочтенный культиватор, не опоздаете?
Незнакомец остановился.
Его лицо — бледное, безжизненное, будто высеченное из старого мрамора — не выражало ничего. Ветер развевал чёрную, слишком широкую для него одежду, подчёркивая болезненную худобу. Он казался не живым человеком, а духом, долго не видевшим солнечного света. Лишь в глубине его чёрных глаз промелькнула искра — мгновенная, непонятная.
— Ты хорошо знаком со школой Чуюнь? — спросил он. Голос был холоден, но звучал удивительно спокойно, почти красиво.
Дровосек рассмеялся, замахал руками:
— Нет-нет, что вы! Нам, простым людям, бессмертных только издали видеть… Я просто каждый день приношу дрова — вот и запомнил их распорядок.
— Если не знаком — тем лучше, — бросил незнакомец и пошёл дальше. — И больше не носи дрова на эту гору.
— Простите?.. Достопочтенный культиватор?.. — растерянно окликнул его дровосек.
Но незнакомец уже не обернулся. Он продолжал спускаться, не обращая внимания на мир вокруг.
Утренний ветер, всё ещё несущий прохладу ночи, развевал полы его чёрного одеяния — и уносил с собой тяжёлый, еле уловимый запах крови.
То была не роса на его одежде.
Кровь.
Вся школа Чуюнь — шестьдесят восемь учеников и сам настоятель — была мертва. Ни один не выжил.
Когда Союз Светлого Пути узнает, вновь начнётся суета.
Они не раз поднимали меч против Жун Чжао, но все их попытки заканчивались ничем. Потому теперь он не тревожился. Ещё один поход? Пусть попробуют.
Когда-то настоятель школы Чуюнь не просто отказал ему — он изгнал его с позором, разослал по миру его портрет, предостерегая секты: берегитесь ученика, рождённого под злосчастной звездой. Он принесёт вам беду.
Но всё, чего тогда хотел Жун Чжао, — это немного тепла. Найти угол, где можно было бы поесть досыта, где стены защитят от ветра и дождя. Он даже принёс с собой горсть духовных камней, собранных с невероятным трудом, — как плату за учение. Он не просил многого. Не причинял вреда. И всё же его гнали прочь, раз за разом, с проклятиями, с насмешками. Порой — с кровью. Один раз — чуть не убили.
А тот, кто распорядился изгнать его, потом принимал поклонения за милосердие и добродетель.
Прошли годы. Точнее — минувшей ночью.
Жун Чжао распахнул ворота школы Чуюнь. Настоятель был привязан к позолоченной колонне в центре главного зала. Все ученики — шестьдесят восемь душ — мертвы. Он вытер меч о подол рукава и, подойдя к старцу, уже бредившему от ужаса, слегка наклонился.
В его глазах вспыхнула почти детская жестокость — не ярость, а пугающее, равнодушное любопытство.
— Почему же тогда они называли тебя милосердным?
— Это ты… ты… — Настоятель захлебнулся кровавой пеной. Вены в глазах полопались, губы дрожали. — Я тогда… пощадил тебя! Сохранил тебе жизнь… А ты — ты уничтожил всю школу Чуюнь! Небеса слепы… Небеса, они действительно слепы…
— Жалость? Жизнь? — Жун Чжао тихо повторил слова, будто пробуя их на вкус. Он опустил взгляд на свою правую руку. Его голос стал мягким, почти укоризненным — как у взрослого, разговаривающего с ребёнком, случайно разбившим чашку.
— Странно… Потому что, насколько я помню, перед тем как я ушёл с этой горы… ты перебил мне меридианы в правой руке.
— Ты был жесток и мстителен с самого детства… как я мог не предостеречься?! — задыхался настоятель, горько засмеявшись. — Ха… ха-ха-ха… Кто бы мог подумать, что спустя двадцать лет шестьдесят восемь учеников школы Чуюнь всё равно падут от твоей руки… Перед лицом предков — я виновен!
Жун Чжао нахмурился.
Резким движением он взмахнул рукой.
Раздался глухой хлопок. Голова настоятеля, продолжавшая бессвязно шептать, взорвалась кровавым облаком. Ни души, ни тела — только тишина.
— Это милосердие не для меня, — пробормотал Жун Чжао. Он взял безголовое тело и волоком протащил его через главный зал, мимо изуродованных тел и валяющихся голов. В его взгляде скользнуло разочарование. Привычное, даже ожидаемое.
— В этом мире добро никогда не прикасалось ко мне, — сказал он устало. — Поэтому и вы все… получили по заслугам.
Он вышел из зала.
В его руке продолжал покоиться длинный меч — и вдруг распался на сотни сверкающих, переливающихся цветом нитей. Они, как живые, послушно обвились вокруг его пальцев и мягко опустились вниз, будто тонкий шёлк.
Это было его врождённое оружие.
Нити Нежности.
Имя было красивым.
Но деяния, творимые этим оружием, к красоте не имели ни малейшего отношения.
Он методично разрезал тело настоятеля, не оставив ни единого крупного куска, затем аккуратно завернул останки в окровавленную одежду. Плоть всё ещё теплилась.
Как и в любой крупной школе, на задней горе держали зверей — дикое, жаждущее мяса порождение духовного мира. Жун Чжао отнёс свёрток туда.
Он бросил плоть на землю. Звери бросились к ней, ощетинившись и рыча, сцепляясь друг с другом за куски, раздирая друг друга когтями и клыками.
Жун Чжао наблюдал. Его глаза — чёрные, как омут древнего колодца — неожиданно заискрились.
Капли крови, попавшие на уголки глаз, подчёркивали зловещую усмешку, играющую на его губах.
— Всё же твоё милосердие оказалось не совсем бесполезным, — тихо сказал он. — По крайней мере… их можно накормить.
Он не успел закончить фразу.
С громким треском обрушилось защитное заклинание, сдерживающее зверей. Почувствовав запах свежей крови, хищники замерли на мгновение, тяжело дыша и втягивая воздух. А затем — словно по команде — рванулись вниз с горы, сметая всё на пути.
—
Кровавый пир на горе всё ещё продолжался.
Хищники, сорвавшиеся с цепи, рвали плоть, ревели, дрались между собой, превращая заднюю часть школы Чуюнь в адское месиво. Но Жун Чжао это уже не волновало.
Он устал.
После долгой ночи бойни — устал по-настоящему. Остановившись на полпути вниз по горной тропе, он опустился на плоский, вычищенный дождями камень и, не торопясь, достал из-за пазухи книгу.
На обложке чётко, крупно было выведено:
«Дао Бессердечия».
Он раскрыл её. На первой странице, как и всегда, встречал знакомые слова:
«Последний меч к бессмертию — тот, что разрубает возлюбленного».
Жун Чжао любил эту книгу.
Она успокаивала.
В особенно мрачные дни — такие, как этот — он перечитывал её, будто в ней была правда, единственная, которую он мог вынести. Он пролистал страницы снова и снова, лениво. Но вдруг заметил: последняя, та, что раньше была плотно запечатана духовной печатью, теперь чуть приоткрылась.
Он замер. Видимо, старые чувства наконец начали растворяться, а духовный уровень вновь немного поднялся. Возможно, совсем чуть-чуть… но хватило, чтобы страница отозвалась.
Он колебался. А потом открыл.
Новая страница встретила его всё теми же словами:
«Последний меч к бессмертию — тот, что разрубает возлюбленного».
Но ниже, под ним, теперь проступил мелкий шрифт. Он медленно читал:
«Последний уровень Дао Бессердечия называется ‘Разрыв мирской привязанности’.
Чтобы достичь просветления и обрести бессмертие, необходимо оборвать последние узы смертного мира — найти того, кто любит тебя всем сердцем… и убить его».
Пальцы Жун Чжао чуть дрогнули. Он перечитал ещё раз, затем — в полголоса:
— …Того, кто… любит меня всем сердцем?
Он молчал.
Похоже, такого у него не было. Ни разу.
А вот тех, кто ненавидит — хоть отбавляй.
Но любовь? Это ведь не вырвешь силой. Не потребуешь, не вымолишь.
Её не найти мечом.
И что тогда?
Жун Чжао опустил взгляд.
Книга молчала.
Он, конечно, знал, что такое любовь. Слышал, как её описывают другие — страстно, вдохновенно, с дрожью в голосе. Кто-то ради неё слагал песни, кто-то — приносил жертвы. Говорили, что ради любви живут. Умирают. Сгорают.
Но понять — не мог.
Как можно отдать всё, что у тебя есть, за… чувство? За неосязаемое, зыбкое, как дым?
Жизнь — штука редкая, выжить — уже подвиг. А отдать сердце за сердце? По его расчётам, это было невыгодно.
Он щёлкнул пальцами по корешку книги. Затем захлопнул её — и тишина горы вновь сжалась вокруг него, как саван.
Вдруг в памяти всплыл тот дровосек.
Смертные. Они всегда смотрели на культиваторов с благоговением. Покорно, с трепетом. Им достаточно лишь чуть-чуть протянуть руку — и они уже готовы отдать душу. Если подстегнуть чувства, чуть подбросить искру… выходит пылающее, самоотверженное стремление. То самое, что нужно.
Это было удобно.
Жун Чжао поднялся и легко стряхнул с подола одежды серую пыль дороги. Ветер всё ещё дул с вершины, неслышный, тягучий.
Он принял решение.
Найти смертного.
Обмануть.
Заставить полюбить.
А потом — использовать его, чтобы вознестись на Небеса к бессмертию.
http://bllate.org/book/14467/1279991
