Круглый стол в китайском стиле. Четверо за ужином, но каждый сидит так, будто в своей собственной галактике — расстояния внушительные. Блюда в основном порционные: изящные, почти миниатюрные. Даже самые простые продукты в руках повара из семьи Лян превращались в кулинарные откровения.
За столом Лян Цзай и Шэнь Унянь время от времени говорили об искусстве: коллекции, реставрации, подлинники и подделки. Пэй Хуаньчэнь слушал с интересом, а когда натыкался на что-то непонятное или особенно увлекательное — вмешивался без церемоний. Причём неважно, говорил ли в этот момент кто-то другой.
Это совсем не напоминало то, что я себе представлял. Я думал, в их связке Лян — безусловный лидер. Возможно, так оно и было, но не в том смысле, о каком судачили в интернете. Ни разу он не дал Пэю почувствовать себя мелким или неудобным. Наоборот — отвечал терпеливо, подробно, с явным удовольствием. Как будто не просто прощал порывистость, а искренне принимал её.
Если честно, это было похоже не на мифическую «связь хозяина и питомца», а на нечто гораздо более земное. Как будто передо мной — не любовники, а старший брат и младший. Или — наставник и ученик.
Как всегда: пока не увидишь своими глазами — не поймёшь.
Я ел, почти не задумываясь, и в какой-то момент поднял взгляд. На секунду наши глаза встретились — мои и Шэнь Уняня. В этом взгляде было всё: воспоминание, напряжение, странное притяжение. Мгновенное замыкание цепи — и в голове, будто кто-то нажал кнопку «повтор». Тут же всплыло, как он стоял в зелени, высунув язык, тянулся к моим пальцам, чтобы слизать с них остатки…
Я резко опустил глаза в тарелку. В горле пересохло. Дышать стало трудно. Я изо всех сил старался сохранить лицо, дышать ровно — но тело меня предало. Жар накрыл почти сразу.
— Сяо Ай, у тебя что, жар? — вдруг вскрикнул Пэй Хуаньчэнь и наклонился ко мне. — Господин Лян, у него, кажется, аллергия! Прямо как у меня в прошлый раз!
Нас было четверо. И стоило ему это сказать — все сразу уставились на меня. В одно мгновение я оказался в центре внимания. Будто сам стол повернулся ко мне.
Я поспешно прижал тыльную сторону ладони к щеке, лихорадочно оправдываясь:
— Нет-нет, ничего такого… Просто немного жарко. Не аллергия.
— Жарко? — переспросил Пэй Хуаньчэнь, моргнув густыми ресницами. В его прекрасных глазах мелькнуло сомнение.
И не зря. Сейчас в Цзяньше около двадцати градусов — самый комфортный сезон за весь год. Если бы я пожаловался на холод — это ещё можно было бы как-то объяснить. Но «жарко»?
— Я… у меня просто организм такой, легко перегреваюсь, — пробормотал я, чувствуя, как всё внутри сжимается от стыда и досады. И всё же — как бы ни корил себя, если бы пришлось выбирать снова, я, скорее всего, вновь позволил бы Шэню сделать то же самое. И снова бы получил от этого удовольствие.
Вот она — мужская природа. Вечно расплачиваемся за импульсы, продиктованные тем, что ниже пояса. Жалкие создания.
— Принеси льда, — спокойно, без всяких эмоций распорядился Лян Цзай, едва заметно кивнув слуге за спиной.
— Ты точно уверен, что это не аллергия? — Пэй Хуаньчэнь всё ещё не отставал.
Похоже, Шэнь Унянь понял, как неловко мне стало, и поспешил сменить тему:
— Хуаньчэнь, а у тебя на что аллергия?
Я сидел прямо напротив Ляна и отчётливо видел, как его лицо мгновенно изменилось, едва прозвучал вопрос. Он будто собрался что-то сказать — возможно, чтобы пресечь ответ, — но не успел.
— Я? Я на чужую сперму аллергичен, — с безупречно невинным выражением лица сообщил Пэй Хуаньчэнь и с лёгкостью метнул в центр стола бомбу замедленного действия.
Мир в тот миг словно вымер. Такая тишина — я, кажется, никогда в жизни не слышал ничего страшнее. На мгновение даже показалось, что в ушах звенит. Хотя, может, это просто от головокружения.
В этой мёртвой, вязкой тишине Лян Цзай медленно выдохнул — глубоко, из самой груди. Ни одного слова. Ни объяснения, ни упрёка. Он просто поднял бокал с красным вином и осушил его до дна.
Шэнь Унянь последовал за ним — тоже молча поднял бокал и выпил одним глотком. Будто без слов приносил извинения за свою бестактность.
Я тоже хотел выпить. Напиться до беспамятства, стереть из памяти этот день целиком. Но передо мной стоял лишь стакан апельсинового сока.
Иногда зрение действительно обманывает — кто бы мог подумать, что между Ляном и Пэй Хуаньчэнем не всё так чисто.
Но, как я уже говорил, мужчины всегда расплачиваются за порывы своего тела. Я — расплачиваюсь. Лян Цзай — тоже.
Спустя некоторое время, когда слуги начали подавать блюда, Лян и Шэнь Унянь вновь заговорили. Пэй Хуаньчэнь, похоже, так и не понял, что именно сказал — от начала до конца он оставался абсолютно невозмутим. Из всей четвёрки один лишь я выглядел не на своём месте.
Оставшееся время я провёл словно на иголках.
Шэнь Унянь выпил, так что на обратном пути Лян Цзай выделил нам машину. В салоне сидел посторонний, поэтому мы почти не разговаривали. Я просто прижался к дверце и уткнулся в телефон.
Шэнь сидел впереди, на пассажирском. То ли дремал, то ли молча следил за дорогой — за всю поездку он не произнёс ни слова.
Когда мы вернулись в апартаменты, было уже за полночь. У входа нас окликнул сторож:
— Сегодня лифт на техобслуживании. Пока не работает. Поднимайтесь по лестнице.
Лестничная клетка была узкой и тусклой. Мы шли друг за другом — я позади Шэня. В ушах только шаги: его и мои, чередующиеся в полумраке.
— Я заметил, ты почти не ел. Дома, если хочешь, сварю тебе лапшу, — сказал он вдруг, не оборачиваясь.
Дом.
Раньше это слово было горьким. Стоило его произнести — и рот наполнялся вязким, трудно проглатываемым вкусом, от которого всякий раз хотелось замолчать.
А теперь… теперь я смаковал его, перекатывал на языке, и с удивлением обнаруживал, что оно стало сладким.
Эта сладость была как нектар. Как свежая роса, стекающая в горло и проникающая глубже, в самую суть. Она разливалась по пустому телу, наполняя его теплом и мягкостью, будто оживляя всё то, что внутри давно пересохло и осыпалось.
Особенно сердце. Больше всего — сердце.
Оно стало похоже на засахаренный фрукт: долго вымачивалось в сиропе — и теперь пропиталось им до последней капли.
— Ты ведь тоже почти не ел. Не голоден?
— Я вином наелся.
Не сдержался — рассмеялся вслух. И словно это стало спусковым крючком: Шэнь Унянь тоже засмеялся.
— Виноват, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Слишком уж любопытно стало.
Я сразу понял, о чём он. Меня трясло от смеха:
— Кажется, Пэй Хуаньчэню до полной социализации ещё шагать и шагать.
Хотя если уж быть честным, и наши с Шэнем отношения всё ещё были на стадии становления.
Покорять — это всегда немного безрассудство и много внимательности. Главное — не бояться и действовать, пока есть шанс. Интернет полон таких советов. После нашей дневной… телесной близости, я считал, что стал на шаг ближе к заветному «официальному статусу».
А значит, ночь — идеальное время, чтобы углубить душевную связь.
Взял подушку и постучал к нему в комнату. Он открыл дверь и с удивлённо приподнятыми бровями спросил:
— Опять кошмар приснился?
Я смущённо прикрыл лицо подушкой:
— Нет… Я просто хотел… ну, поговорить.
— Поговорить? О чём ты хочешь поговорить? — Шэнь Унянь отступил в сторону, пропуская меня внутрь.
Я как у себя дома устроился с подушкой, забрался под одеяло и немного подумав, сказал:
— Давай поговорим обо мне. Хочу, чтобы ты узнал меня лучше.
С щелчком погас свет. Шэнь Унянь медленно подошёл к кровати.
— Тогда расскажи мне про себя… про детство. Когда родители ещё были рядом.
После их смерти, целый год я не мог произнести их имён. Стоило вспомнить, что их больше нет, как внутри поднималась такая волна боли, что я тонул в ней с головой. Люди вокруг это чувствовали и обходили тему стороной. А потом… потом я вроде как выбрался, научился жить без этого груза. Только слушать меня по-прежнему никто не хотел.
Впервые с тринадцати лет кто-то попросил: расскажи, как оно было.
— Мои родители держали небольшую забегаловку — продавали завтраки. Вставали ни свет ни заря, в четыре или пять утра, ложились ближе к полуночи. Трудились как проклятые. Я всё время хвалил тётю, мол, её баоцзы самые вкусные. Врал, конечно. Лучше всех лепили мои мама с папой — это были лучшие баоцзы в мире. Жаль, отец не успел передать мне свой рецепт. Я бы с радостью сварганил тебе таких.
— Мама в молодости была красавицей, первой красавицей в деревне. От неё у меня глаза, от отца — нос. Все говорили, что я унаследовал лучшее от обоих. Думаю, именно из-за этого Ду Цзиньчуань — мой кузен — с детства меня ненавидел. Он-то как раз унаследовал сплошные минусы…
— В детстве меня однажды чуть не украли. Какой-то мужик дал мне конфету и сказал, что у него дома таких много. Я уже взял его за руку, готов был пойти… Хорошо, что соседка вовремя заметила, подбежала и вырвала меня у него из рук. Мама потом узнала, что меня можно увести за одну конфету — так разозлилась, чуть не прибила. Но та конфета, правда… она была очень вкусной.
— Так ты с детства такой доверчивый, — впервые за всё это время перебил меня Шэнь Унянь из темноты.
— С чего ты взял — «с детства»? Это вообще был единственный случай, — я обиделся на его формулировку.
Он замолчал на пару секунд, потом разрешил продолжать.
И я продолжил — не удержался. Говорил долго, сбивчиво, но искренне. Без утайки. Даже рассказал про маленького монстра — не испугался, что он будет смеяться. Слова лились рекой до самого рассвета, пока небеса не начали медленно светлеть, пока из-за горизонта не выглянул бледный рассвет. Тогда, устав и выговорившись, я провалился в сон.
Спал, может, часа четыре или пять. Когда открыл глаза, солнце уже заливало комнату — я с трудом разлепил веки. А потом увидел Шэня Уняня.
Он стоял у окна спиной ко мне. На нём была только домашние пижамные штанины, голый торс освещался мягким утренним светом. В прошлый раз я видел его мельком, но сейчас, с близкого расстояния, рана на его боку — та самая пулевая — выглядела особенно зловеще, а мышцы на спине проступали чётче, будто вылепленные рукой скульптора.
Казалось, он впервые по-настоящему ощущает солнечные лучи на своей коже. Он раскинул руки, поднял лицо к свету и, затаив дыхание, словно впитывал каждый тёплый атом воздуха.
— На..ко.. нец-то… — прошептал он.
Что — «наконец-то»? Он не уточнил.
Сначала у него задрожали пальцы. Потом дрожь прокатилась по рукам, перекинулась на плечи и дальше — по всей спине. Он затрясся всем телом, будто что-то ломало его изнутри. Было в этом что-то странное, почти пугающее — я тут же окончательно проснулся, сел в кровати. Только коснулся босыми ногами холодного пола — и вдруг услышал, как он… засмеялся.
Тихо, сдавленно — вначале. А потом сильнее. С каждым вдохом хохот становился всё громче, пока наконец не разнёсся по комнате раскатистым, свободным, необузданным смехом.
Теперь, поняв, что это не боль, я немного успокоился. Но всё равно — с чего такая буря с утра пораньше?
— Шэнь Унянь? — позвал я его тихо, неуверенно.
Он тут же замолчал, обернулся ко мне, и…
— Чжун Ай… — сказал он.
На бедре, прямо напротив того самого шрама на пояснице, у Шэня Уняня был ещё один — круглый, чуть выше тазовой кости. Кроме этих двух отметин, его тело было безупречно.
Он, кажется, не знал, куда девать нахлынувшую радость. Подскочил ко мне, широко раскинул руки и подхватил меня под талию, поднимая в воздух. Потом, совершенно по-детски, закружил нас на месте — раз, два, три круга.
— Я так счастлив! — выдохнул он.
Я вскрикнул и, захохотав, обвила его шею. Понятия не имел, что вызвало у него такую бурю эмоций, но смеялся вместе с ним — просто потому, что не мог иначе.
— Что случилось-то? Что за радость?
Он перевёл дыхание, заглянул мне в глаза и, склонившись, коснулся лбом моего:
— Сегодня особенно хорошая погода.
Я скосил глаза в окно. Да, утро было ясным, солнце светило щедро — но разве погода способна вызвать такой восторг?
— И ради этого ты так счастлив?
Он тёрся лбом о мой, как будто кот:
— И ещё потому, что ты рядом.
Моё сердце ёкнуло.
— Я?.. Что со мной?
— А то, что ты — особенный.
Раз уж я такой особенный, значит, всё, пришло время стать «официальным». Так я и подумал. Я был уверен: после вчерашнего, после всех усилий, которые я вложил — вот он, результат. Прямо в руках.
Кто же знал, что с этого дня Шэнь Унянь начнёт отдаляться от меня.
http://bllate.org/book/14460/1278979
