Когда Шэнь Унянь произнёс имя Бай Цисюаня, я на мгновение опустошённо застыл. Ведь «драка» и Бай Цисюань — это вещи, которые не стыкуются в одном предложении. Но затем вспомнился «Цзиньхуэйхуан». До встречи с ним в том клубе разве я считал его способным на подобное?
— Садись, нужно обработать рану, — в этот момент Сюй Мэйцин вернулась с аптечкой.
У меня к Шэню было множество вопросов, но задавать их при свидетелях нельзя. Я шагнул вперёд, взял аптечку из рук Сюй Мэйцин:
— Я сам, сестра Мэйцин. У меня есть опыт. — Одной рукой поднял аптечку, другой — потянул Шэня за собой на второй этаж.
Помещение наверху служило не только его личным кабинетом, но и приёмной для клиентов. Большую его часть занимал роскошный диван из коричневой кожи. Перед ним — стеклянный журнальный столик, отполированный до зеркального блеска.
Сквозь витражные стеклянные двери, ведущие на террасу, в комнату проникал рассеянный свет, отбрасывая на диван мозаичный, почти сказочный орнамент.
— Что произошло на самом деле? — Я поставил аптечку на стол и, повернувшись к Шэню спиной, стал перебирать содержимое.
— Он сказал, что хочет поговорить. Я пригласил его на обед… А он, едва увидел меня, — тут же начал обвинять. Будто я нарочно всё подстроил, чтобы навредить ему. И ещё сказал… — Шэнь запнулся.
— Что сказал? — Я обмакнул ватную палочку в перекись, встал на колено на диван, осторожно повернул его лицо к себе, приподнял подбородок и начал обрабатывать рану у губы.
— Сказал, что я тебя околдовал. Что теперь ты беспрекословно меня слушаешься. — Он откинул голову, и витражная тень легла на его лицо: одна половина погрузилась во мрак, вторая заиграла размытыми цветами стекла.
Выходит, и я невольно оказался замешан.
Я сжал губы. На душе стало тяжело и муторно.
— Прости. Я… вчера солгал. На самом деле мы с Бай-ге поссорились. — Я выговорил всё как есть. Рассказал и о выходке Бай Цисюаня в «Цзиньхуэйхуане», и о том, как он себя вёл после выпивки.
Думал, будет трудно признаться. Но стоило начать — и слова хлынули, как вода из прорванной плотины.
Шэнь Унянь слушал молча, глаза его становились всё шире, на лице — изумление:
— Вот оно как… Неудивительно, что он подумал, будто я хотел ему зла. Он ведь не знал, что за этим стоит такая история.
— Это моя вина. Я не объяснил ему всё как следует. И теперь ты пострадал из-за меня. — Бай Цисюань не знал о нашем эксперименте. Со стороны всё выглядело иначе — будто Шэнь Унянь специально влезает между нами.
— Это не твоя вина, — покачал головой Шэнь. — Если уж кого и винить, так его. Характер слаб, поступил глупо. — Он попытался утешающе улыбнуться, но тут же поморщился — натянутая кожа у губы дала о себе знать, и лицо его болезненно исказилось.
— Не двигайся. Сейчас закончу. — Я крепче удержал его голову.
Пальцы вжались в его щёку — мягкую, тёплую. В уголках губ промелькнула тень улыбки — и на миг он стал похож на раненого зверька: трогательно беззащитного, каким Шэнь Унянь в обычной жизни никогда не был.
Когда я закончил с губой, заметил покраснение на переносице. Сняв очки, обнаружил тонкий порез —, должно быть, рана от ударившейся оправы. К счастью, неглубокая.
Он послушно закрыл глаза, пока я обрабатывал новую царапину. Длинные тёмные ресницы опустились, будто крылья чёрной бабочки, укрывшейся под листвой от дождя. Каждый мазок ватки — как капля на эти хрупкие крылья, и каждый раз они едва заметно дрожали.
— Больно? — Я стал предельно осторожен, дунул на обработанную рану, стараясь унять жжение.
— Нет, — прошептал он, но ресницы вновь дрогнули.
И в тот же миг у меня в груди что-то едва заметно вздрогнуло — тревожное, непонятное, как отголосок сна, который вот-вот забудешь, но он всё ещё держится за сердце.
Но как бы сейчас ни выглядел Шэнь Унянь — встречу с Юй Сяошанем никто не отменял. Когда Сюй Мэйцин позвала его снизу, он бросил взгляд на часы и направился к выходу.
— Я пошёл, — сказал он, надевая пиджак и поправляя галстук. — Утром я просил тебя собрать информацию о Юй Сяошане. Напиши отчёт. Не меньше двух тысяч слов. Чем подробнее — тем лучше.
— Хорошо, — я начал убирать аптечку, складывая использованные материалы. И вдруг, будто всплыв из глубины, вспомнил:
— Шэнь Унянь…
Он уже держался за дверную ручку, но остановился и обернулся:
— Что?
— Галатея…
Это было наше кодовое слово. Он сам его придумал: стоило мне его произнести — эксперимент Пигмалиона тут же прекращался.
Когда-то Бай Цисюань казался мне недосягаемым, почти небожителем. Я согласился на эксперимент из отчаяния — решив, что терять уже нечего. Но теперь… Теперь он превратился из луны на тёмном небе в лепёшку в придорожной луже. Я окончательно разочаровался. Продолжать не имело смысла.
— Ты решил отказаться от Цисюаня? — спокойно спросил Шэнь Унянь, без тени удивления.
— Да.
— Ты больше его не любишь?
— Не люблю.
Он кивнул, немного подумав:
— Я ведь говорил: если захочешь остановиться — мы остановимся. В любом случае. — И, чуть опустив взгляд, добавил с лёгкой грустью: — Жаль, конечно.
А вот я, странное дело, не чувствовал ничего печального.
Когда находишься внутри этого чувства, тебе кажется, что любовь к Бай Цисюаню — это радость. Самая простая, доступная, почти физиологическая форма счастья. Но стоило вынырнуть, сделать шаг назад — и стало ясно: никакая это не радость. Пустота. Приторная, как дешёвый сахарозаменитель. Много его ешь — вредно, тошнит.
Убедившись, что он ушёл вместе с Сюй Мэйцин, я подошёл к стеклянной двери, распахнул её и вышел на террасу.
Тут же, не колеблясь, набрал номер Бай Цисюаня.
— Алло? Сяо Ай… —
Я не хотел ссориться. Правда. Но, возможно, потому, что совсем недавно сам пережил насилие, ложные обвинения, унижение — я слишком отчётливо помнил, каково это: быть избитым, втоптанным в пол, сделанным ничем. Стоило услышать голос Бай Цисюаня — и внутри всё взорвалось.
— Бай Цисюань, как ты мог ударить человека?! Я же тебе говорил: наши с тобой разногласия не имеют к Шэнь Уняню ни малейшего отношения. Он тут вообще ни при чём! Он не строил тебе никаких ловушек. Ты взрослый человек, прежде чем что-то делать — думай головой, а не кулаками!
Он помолчал пару секунд, а потом усмехнулся:
— Ха, жаловаться он, смотрю, горазд.
— Что?.. — Я глубоко вдохнул, удерживая раздражение. — Он не жаловался. Я сам всё видел. Я теперь его ассистент.
На том конце воцарилось напряжённое молчание. Потом он спросил:
— Вы вместе?
Я крепче сжал телефон.
— Мы не вместе.
— За идиота меня держишь?! — взорвался он. — Средь бела дня — вы обнимаетесь на парковке! Засос у тебя на шее! Одежда — как будто только с подиума! Да ты уже давно с ним спишь, просто прикидываешься святошей!
Я онемел. Его крик — резкий, грязный — будто ударил под дых.
— Нашёл себе получше, да? Теперь я тебе больше не нужен? Так запомни, Чжун Ай: чем выше заберёшься — тем больнее падать. Всё в этом мире имеет цену. И Шэнь Унянь… Он никогда не будет с тобой по-настоящему. Запомни это.
Если бы он стоял сейчас передо мной, я бы, наверное, ударил. Как Ван Сянъян… Они все одинаковые. Почему им так нравится унижать? Плевать в самое уязвимое? Придумывать грязь?
Даже если бы я и был с Шэнем — какое, к чёрту, ему до этого дело? Почему, когда он говорит об этом, в голосе звучит не злость, а… обида? Словно я его предал. Хотя, если не путаю, он ведь сам отказал мне, когда я признался. Или нет? Память — странная штука. Особенно когда чувства давно закопаны, но не умерли.
— Повторяю в последний раз: я не встречаюсь с Шэнем. И уж тем более не сплю с ним. Но вот в чём ты прав — ты действительно до него не дотягиваешь. — Не дав ему продолжить истерику, я сбросил вызов. А следом, не раздумывая, занёс его в чёрный список.
Этого показалось мало. Уперся в перила террасы, тяжело дышал. Ветер хлестал лицо — холодный, злой. Я достал телефон снова и заблокировал его и в WeChat.
Ветер немного остудил мысли. Когда голова прояснилась, я вернулся внутрь и спустился на первый этаж.
Ни Шань как раз заваривала кофе. Увидев меня, ничего не сказала, только исподтишка бросала короткие взгляды. В конце концов не выдержала, подошла, держа чашку двумя руками.
— Всё в порядке? Глаза красные.
Я провёл тыльной стороной ладони по лицу:
— Всё нормально. Просто ветер.
Нажал кнопку включения компьютера — пора было браться за задание от Шэня Уняня: подготовить доклад по Юй Сяошаню.
Пока машина загружалась, я заметил, что Ни Шань всё ещё стоит рядом. Я взглянул на неё вопросительно:
— Что-то не так?
Она медленно помешивала кофе, словно выжидая момент:
— Ты давно знаком с господином Шэнем?
Я не ожидал такого вопроса.
— Недавно. С нового года только. — Ответил честно.
— А… понятно. Просто вы… выглядите очень близкими. Подумала, вы давние знакомые.
Близкими?
Я замер, пальцы зависли над клавиатурой. Мы с ним и правда так выглядим со стороны?
— Не обращай внимания, — поспешно добавила Ни Шань и неловко рассмеялась. — Я просто ляпнула.
Она вернулась за своё место.
До самого шести вечера ни Шэнь Унянь, ни Сюй Мэйцин так и не появились. Когда время подошло, мы с Ни Шань выключили свет и ушли.
В вагоне метро пришло сообщение от Шэня: он всё ещё на встрече, вернётся поздно. Предложил не ждать и заказать ужин самому.
Раньше я всегда ел один. Это было нормой. Но за каких-то пару дней я настолько привык к тому, что напротив кто-то сидит, говорит со мной, смотрит, как я ем… что теперь одиночество за столом показалось непривычным.
«Вы выглядите очень близкими…»
Вспомнились слова Ни Шань. А потом и выпады Бай Цисюаня. Может, я и правда слишком привязался к Шэню Уняню? Не только к его компании — к самому его присутствию, к близости. Всё чаще ловлю себя на том, что его взгляд, голос, даже молчание рядом — становятся частью моего комфорта.
Это нехорошо. Я ведь не котёнок, которого стоит раз прижать к груди — и он уже будет тереться об руку, требуя ласки. Если так пойдёт дальше, я начну воспринимать всё это как должное… А это раздражает. И пугает.
Выйдя из метро, я нашёл ближайший банкомат и снял почти все свои сбережения. У обочины стояла тележка с уличной едой — я купил коробку жареной лапши.
Вернувшись в тихую, опустевшую квартиру, поужинал в одиночестве. Потом закатал рукава и приступил к вечернему «ритуалу очищения» — вытащил из гардеробной всю одежду, аккуратно разложил на кровати и начал считать, во сколько это обошлось.
Ценников уже не было, но ярлыки остались. Названия брендов, примерную стоимость — всё можно было найти в интернете.
В итоге я провёл весь вечер, полулёжа на краю кровати, уставившись в экран и складывая цифры. Получившаяся сумма вызывала головокружение. Слишком большая, чтобы просто «принять к сведению».
Я аккуратно записал итоговую цифру, расписался под ней, словно подписывал договор с собственной совестью, и положил долговую расписку вместе с пятью тысячами юаней на стол Шэня Уняня. После этого отправился в душ.
Когда вышел — он уже был дома. Стоял у стола, держа в руке мой листок.
— Вернулся? — спросил я, не поднимая голоса.
Он обернулся, разглядывая листок в руке:
— Прямо как договор. Официально.
— Только не потеряй. — Я подошёл и легко коснулся бумаги пальцем. — Просто каждый месяц отдавай мне половину зарплаты — и я всё верну.
— В этом нет нужды. Я же говорил, у меня достаточно денег… — Он чуть подал расписку вперёд, будто собирался вернуть её мне.
Зависеть от кого-то — это, может, и приятно. Но если всё время только брать, а не давать — ни о какой дружбе речи быть не может.
Я шагнул назад:
— То, что у тебя много денег, — это твои деньги. Я тоже говорил: за лечение, за одежду — всё возмещу. До последней копейки.
Я зевнул, собираясь уже идти в свою комнату. Но, дойдя до порога, вспомнил:
— Ах да. Если Бай Цисюань снова попытается устроить разборки — держись от него подальше. А лучше сразу звони в полицию.
Шэнь Унянь поднял взгляд от листка:
— В полицию? Всё настолько серьёзно?
Я посмотрел на его губы — всё ещё распухшие, с тем тонким надрывом в уголке, где была кровь, — и нахмурился:
— А ты хочешь, чтобы он тебя снова избил?
Он замер, будто хотел возразить… но не нашёл слов. Потом сдался:
— …Хорошо. — И тяжело вздохнул, как человек, только что простившийся с кем-то близким.
http://bllate.org/book/14460/1278968
