Фотовыставка длилась неделю. В день открытия, к своему удивлению, я оказался в роли обслуживающего персонала — так распорядилась мисс Сюй.
Но это была совсем не обычная выставка. Точнее, искусство здесь играло не главную роль. Всё напоминало скорее презентацию инвестиционного продукта: долгосрочное владение снимками обещало серьёзную прибыль. А главными потенциальными вкладчиками были сегодняшние высокопоставленные гости и состоятельные меценаты.
Несмотря на название, атмосфера царила скорее салонная, как на старинных европейских арт-вечерах. Всё вращалось вокруг общества: изысканные наряды, умные беседы, разговоры об искусстве и благотворительности. Сами фотографии, конечно, смотрели — но главное было в общении.
Шэнь Унянь, куратор выставки, чувствовал себя в этой роли как рыба в воде. Он уверенно перемещался по залу, встречал гостей, разговаривал с каждым — словно настоящий хозяин того самого салона.
— Это Найсим. Ему девятнадцать. Карие глаза, густые брови, выразительные черты лица. Он родом из деревни, но мечтал стать актёром.
Сюй Ао, похоже, терпеть не мог подобные мероприятия. Он появился с утра буквально на пару минут — и тут же исчез. Его обязанности — проводить экскурсию и всё объяснять — легли на плечи Шэня.
Но он справлялся блестяще.
— К сожалению, началась война, и ему пришлось надеть форму и стать солдатом, — рассказывал Шэнь Унянь, стоя перед серией чёрно-белых снимков. Его голос был спокойным, чётким, без лишнего пафоса — но каждая фраза выстраивалась в живую историю, от которой трудно было оторваться.
Я, проходя мимо с подносом закусок, невольно остановился. Слушал, забыв, что должен идти дальше.
На стене висели восемь фотографий. Один и тот же мальчишка: веснушки, короткая стрижка, солнечная улыбка. Первые семь — формата A4: он играет на губной гармошке на фоне разрушенной стены; разыгрывает сценку для сослуживцев; читает Шекспира при свете почти догоревшей свечи. На всех снимках — с улыбкой. Живой, как подсолнух, тянущийся к свету.
А потом — восьмой кадр.
Крошечный, размером с ладонь. Почти незаметный. Если не приглядеться — не поймёшь, что на нём. Просто небольшой холмик земли. Его могила.
Как и сама его смерть — ничем не примечательная, не оставившая следа.
— За три дня до двадцатилетия Найсим погиб при авиаударе. Его тело опознали по жетону. Похоронили в братской могиле. Как и сотни других, — произнёс Шэнь Унянь ровным голосом, но в этой спокойной ясности звучало что-то такое, от чего внутри защемило.
— Когда война закончилась, политики пожали друг другу руки и поделили выгоды. А бесчисленные Найсимы обратились в пыль, — продолжал он. — Они отказались от мечты. От самой жизни. Стали кирпичиками… в чьей-то блестящей карьере.
— Те, кто жаждет войны, не слышат стонов среди руин. Не видят слёз матерей. Свою жадность они прячут за убогими лозунгами, называют амбиции справедливостью — и отправляют на смерть таких, как Найсим. Тех, кто верит, — завершил он с торжественной убедительностью.
Чем ярче сияла улыбка Найсима на фотографиях, тем невыносимее становилось осознание его гибели. В зале повисла напряжённая тишина. Кто-то нахмурился, кто-то тяжело вздохнул. У одной из дам на глазах выступили слёзы.
Но Шэнь Унянь не дал атмосфере окончательно потемнеть. Он чуть улыбнулся и, сменив тон, сказал иронично:
— «Война — отец всего сущего, царь всего сущего. Одних она делает богами, других — людьми, третьих — рабами, четвёртых — свободными», — процитировал он Гераклита. — Как видите, ещё древние знали: в основе любого конфликта — власть в мужских руках.
— В 1839 году Дагер изобрёл фотографию, положив начало новой эпохе. С тех пор камера почти всегда шла за войной. Фотографы снимали всё, как есть, без прикрас. Их кадры хранят память. Чтобы в мирное время мы могли задуматься — и не повторить ошибок прошлого.
— Вот только… те, кто должен задуматься, на такие выставки не приходят. Нравственность — дело совести. А совесть есть не у всех.
Он чуть наклонил голову и с лёгкой улыбкой добавил:
— У нас — есть.
В зале раздался лёгкий смех, за ним — аплодисменты. Кто-то поднял бокал:
— За тех, у кого есть совесть!
— За мир!
Шэнь Унянь вежливо кивнул и тоже поднял бокал шампанского в ответ. Его взгляд скользнул по залу, на долю секунды задел меня — и тут же ушёл дальше. Как будто он меня вовсе не заметил. Или — что хуже — как будто никогда не знал.
Моя едва приподнятая улыбка медленно опустилась. Я сжал губы, молча развернулся и пошёл прочь, держа поднос.
Ну вот, теперь я, похоже, официально в числе бессовестных.
А ведь он сам недавно спорил с мисс Чжоу, уверяя, что Лекарь вовсе не обязан спасать Токса. Что это — вопрос свободы, а не долга. А теперь моя свобода внезапно никому не интересна. Всё, готово: я — бессердечный.
Двойные стандарты.
Ворча про себя, я с подносом пирожных направился в другой зал — подальше от Шэнь Уняня.
Здесь народу было куда меньше. Гости стояли и бродили вразброс, каждый занят собой. Я спокойно разносил макаруны, предлагая угощение.
— А куратором в этот раз разве не стал приёмный сын Эшмейкина?
— Он самый. Его отец застрелил мать, после чего Эшмейкин его и приютил.
На повороте я замер. Фразы ударили неожиданно — как сквозняк в спину.
На длинной скамье сидели две женщины с бокалами шампанского. Спиной ко мне. Увлечённые, почти шепчущие, но голос звучал отчётливо.
Женщина в красном, с голодной тягой к сенсации в интонации:
— Правда, что его отец — Шэнь Яо — когда-то был никому не нужным художником и пришёл к Эшмейкину просить устроить выставку? А тот ему сказал, что у него слишком скучная биография, не хватает трагедии, чтобы выставлять такие работы. И тогда Шэнь Яо всё это воспринял всерьёз — вскоре убил жену, а потом и сам покончил с собой?
Дама в чёрном медленно пригубила шампанское и не торопясь ответила:
— Всё так. Он хотел застрелить и ребёнка, но мать заслонила его собой. Мальчик тоже был ранен, но выжил.
Она явно была из круга осведомлённых, знала больше остальных:
— Эшмейкин испытывал чувство вины. Он взял ребёнка на попечение и до его совершеннолетия управлял всем творческим наследием Шэня. И смотри, как быстро всё выросло в цене — за пару лет работы этого сумасшедшего стали стоить целое состояние. — Она хмыкнула. — Не верю, что этот англичанин делал всё из доброты. Говорят, он и сейчас ищет повода, чтобы не возвращать Шэню его долю. Всё слишком уж прозрачно.
— Типичный Сыма Чжао, — фыркнула дама в красном, прикрывая рот ладонью.
Дама в чёрном лишь пожала плечами, и разговор незаметно перешёл на другую тему.
Я больше не стал слушать. Прижав поднос с макарунами к груди, тихо выскользнул из зала, надеясь, что меня не заметят.
Вот так вот. У Шэнь Уняня, оказывается, история куда трагичнее, чем я мог себе представить. Возможно… даже печальнее моей.
Нет, нет. Я тут же тряхнул головой. Это же не экзамены — такие вещи не сравниваются.
Нет. Нет. Я тут же покачал головой. Это ведь не экзамен, чтобы сравнивать, у кого боль “сильнее”.
Я бродил по другим залам, тщетно пытаясь пристроить остатки сладостей. Никто не хотел их брать. В конце концов, незаметно оказался в первом зале.
— Господин Бай, не ожидала увидеть вас так скоро снова…
Голос прозвучал знакомо, и у меня ёкнуло сердце. Я посмотрел в сторону входа и, как и ожидал — это была Чжоу Юнь.
Сегодня она выглядела безупречно: тщательно нанесённый макияж, волосы собраны в пучок и заколоты нефритовой шпилькой. Настоящее воплощение элегантности и благородства.
— Для меня честь видеть вас здесь, мисс Чжоу, — вежливо откликнулся Бай Цисюань.
Она держала на сгибе локтя белое пальто, шла рядом с ним. Идеальная пара. Их невозможно было не заметить — красивая, гармоничная картинка.
А я…
Я опустил взгляд на себя.
Одежда официанта. Поднос с бесполезными макарунами. Даже находясь в одном пространстве с ними, я выглядел совершенно чужим.
Пэн Сюнь просила меня не сдаваться. Сюй Ао — учил ценить свой талант. Но фотография, как и Бай Цисюань, — это сизифов труд, недостижимое солнце Куафу, безнадёжная мечта царя Сян Вана, вызывающая лишь улыбку жалости у тех, кто смотрит со стороны.
Шэнь Унянь как-то спросил: неужели я намерен всю жизнь только смотреть на Бай Цисюаня? А если не смотреть… то что мне останется?
Я попытался стать невидимым. Надеялся ускользнуть незаметно. Но не успел.
— Чжун Ай… — прозвучал голос. Лёгкий, знакомый, с прежней дружелюбной ноткой — от которой всё внутри болезненно сжалось.
Я тут же отвернулся и пошёл прочь. Как будто не услышал. Как будто это было не ко мне.
Кто бы мог подумать — и двадцати метров не прошёл, как он догнал меня.
— Пойдём со мной, — уже без улыбки сказал Бай Цисюань. Молча взял у меня поднос, оставил его на ближайшей скамье и, не оборачиваясь, повёл за собой. Кружными путями, уверенно, будто точно знал, куда.
Мы снова оказались в той самой кладовке, где я однажды прятался от всего мира.
Он втолкнул меня внутрь и остановился. Стоял, смотрел — и на лице читалось что-то смутное, противоречивое. Словно сам не знал, зачем нас сюда привёл.
Я прижался к стене, будто пытался стать меньше, спрятаться от его взгляда.
— …Бай-ге?
Он тяжело выдохнул. В голосе — не раздражение, не упрёк, а усталость:
— Чжун Ай… Мы правда хотим, чтобы всё так и продолжалось? Всю жизнь — вот так?
Пальцы дрогнули. Я машинально сжал кулаки… и тут же разжал. Опустил взгляд.
— Тогда я постараюсь больше не попадаться тебе на глаза.
— Я не это имел в виду, — раздражённо бросил он. Провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя мысли. Начал шагать взад-вперёд по тесному помещению. — Между мной и мисс Чжоу ничего нет. Просто… я как-то упомянул выставку, когда мы были в храме Линъюнь. Ей стало интересно. Я пригласил. Ты неправильно понял.
Он говорил быстро, сбивчиво. Я же смотрел в сторону и только тихо произнёс:
— Тебе не нужно ничего объяснять, Бай-ге.
Да, видеть их рядом было больно. Но это — моя боль. Не их вина.
У Бай Цисюаня есть право не любить меня. Право выбрать кого-то другого. Право жить так, как ему хочется — и это не делает его плохим.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде сквозила растерянность, будто он сам не знал, как всё исправить:
— Но я хочу, чтобы всё было как раньше. Ты стал другим — отстранённым, холодным. Избегаешь меня. А я… Я не хочу тебя терять, Чжун Ай.
Я приоткрыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то между горлом и сердцем.
Он ставил меня в неудобное положение. А я так и не научился быть с ним жестоким.
Я искренне пожалел о том, что тогда решился признаться. Лучше бы страдал молча, так хоть страдал бы один. А теперь страдают двое.
Я обречённо выдохнул:
— Я просто… боялся, что тебе будет неловко.
— Мне было тяжело, — тихо сказал я. — В тот момент я чувствовал себя ужасно одиноким. Мне хотелось, чтобы кто-то был рядом. И я подумал, что это… то самое чувство. Я ошибся. Прости. Ты для меня как брат. Просто брат.
Моё признание — то, над чем я думал неделями, что репетировал в голове, к чему готовился, как к прыжку в ледяную воду, — рассыпалось в прах за тридцать секунд.
— Правда? — нахмурился он, глядя мне прямо в глаза.
Может, он и сомневался. Может, надеялся услышать нечто иное. Но это уже не имело значения. Даже если не поверил — сделал вид, что поверил.
Я с усилием кивнул:
— Да. Я давно хотел тебе это сказать… просто не знал, как. Давай… давай забудем. Будем, как раньше. Не думай об этом больше.
Его лицо постепенно расслабилось. Он выдохнул, подошёл и обнял меня — осторожно, будто боялся спугнуть.
— Как же хорошо это слышать.
Бай Цисюань всегда был привязан к близким. Он не умел отпускать тех, кому уже отвёл в своём сердце место. Он держался за это — с теплом, с верностью, с силой, которая могла согреть… и раздавить.
Для него я — младший брат. Ничего больше. Это место он не готов пересмотреть.
А значит, лучший выход для меня — вернуться назад. Назад в ту роль, где всё понятно, где не больно — по крайней мере, снаружи.
Я дрожал от его близости. Моё тело — от тепла объятий. Моё сердце — от радости и боли, таких острых, что их не различить.
Я поднял руки, собираясь обнять его в ответ, но взгляд случайно зацепился за дверь — и я застыл.
Шэнь Унянь.
Он стоял, облокотившись на дверной косяк, руки скрещены на груди, на губах — лёгкая, почти насмешливая улыбка. Неизвестно, как долго он там стоял и наблюдал.
Он спокойно встретился со мной взглядом. И, будто ничего особенного не происходило, едва заметно кивнул — как бы нехотя, но с оттенком вежливого приветствия.
Я молниеносно отстранился от Бай Цисюаня, руки опустились, словно по команде. Взгляд — полный немого вопроса: «Ты что здесь делаешь?!»
Он, разумеется, проигнорировал. Указал пальцем сначала на меня. Потом — на Бай Цисюаня. Потом — на себя. И вдруг, без всякого предупреждения, высунул язык. Кончик — ярко-алый, как у змеи. Он игриво прикусил его, чуть наклонив голову вбок.
Я застыл, уставившись на это непристойное зрелище.
В голове будто прогремел взрыв — мысли рассыпались, как стекло. Гул внутри. Словно пламя охватило лицо изнутри, щёки вспыхнули жаром.
Он… Он что, намекает, чтобы я…
…поцеловал Бай Цисюаня?
http://bllate.org/book/14460/1278949
