Во рту горько.
Цифры на электронных часах у кровати показывали 12:32 дня. Но это не был мой будильник — да и кровать была не моя.
Я с трудом приподнялся, ломота разливалась по всему телу. Осмотрел комнату: дорогие деревянные полы, массивная кованая кровать, тёплое пуховое одеяло, плотные затемняющие шторы... Похоже, это была жилая спальня.
На мне — свободная белая футболка, а вот штанов не было. К счастью, нижнее бельё оставалось на месте. Я босиком ступил на пол, ожидая холода, но, к моему удивлению, доски под ногами оказались тёплыми.
Пошарив вокруг в поисках одежды и не найдя ничего, я, не видя иного выхода, сорвал простыню с кровати и накинул её на себя.
Внутри спальни было тихо, приглушённо и уютно — идеально для сна. Но стоило открыть дверь, как мир за ней оказался совершенно иным.
Я щурился, пока глаза не привыкли к свету. Гостиная — залитая светом, шумная, немного холодная.
Огромная стена, сплошь занятая оконными секциями, была распахнута настежь. Холодный ветер врывался с улицы, и даже тёплые полы и работающий электронный камин не могли полностью сдержать поток уходящего тепла.
Основной шум доносился снизу, частично — из телевизора у дивана. На экране шло ток-шоу, в кадре — средних лет эксперт, увлечённо рассуждающий:
— ...Последние исследования показали, что "синдром красной нити" может быть паразитарным заболеванием. В теле Носителя обитает самец, а в теле Антидота — самка. Ради продолжения рода самцы выделяют токсины, заставляя хозяев искать наиболее подходящую партнёршу.
— Красные линии у Антидота и Носителя обычно не видны глазу. Только при помощи ближнего инфракрасного излучения можно зафиксировать наличие паразитов. В лабораторных условиях мы обнаружили, что если они находятся далеко, Носитель лишь ощущает присутствие Антидота, но линии не соединяются. Только при расстоянии в 50–100 метров они начинают переплетаться...
Снова эта история с "красной нитью".
Я подошёл к окну и выглянул вниз. Внизу кипела жизнь: машины, пешеходы, уличная суета. Дома вокруг — невысокие, с кирпичными фасадами, покрытыми патиной времени. Сквозь эту архаику, как сколы льда в воде, резко выделялись стеклянные башни — современные, холодно сверкающие вдалеке, как ледники среди осени.
По этим небоскрёбам я сразу понял, где нахожусь: центр города Цзянь, рядом с мэрией. Всего в паре километров — художественный музей.
— Как это ты уже встал?
Мужской голос прозвучал мягко, с лёгкой улыбкой. Я вздрогнул, резко обернулся — и замер.
Шэнь Унянь выглядел так, будто выбрался из бойни. На лице, на безупречно белой рубашке, на обнажённых — из-за закатанных рукавов — руках виднелись свежие брызги крови. Но самое страшное — в его правой руке блестело лезвие кухонного ножа. На нём ещё оставались алые следы.
Я судорожно вцепился в простыню, машинально отступив назад. Мозг уже рисовал, почти с пугающей ясностью, как он начнёт… расчлёнку.
Шэнь Унянь перехватил мой взгляд, пожал плечами и неторопливо повернул рукоять ножа вверх, убирая его за спину:
— Не бойся. Это кровь рыбы.
Он лениво вытер щёку тыльной стороной ладони. Но кровь уже начала подсыхать, и вместо того чтобы исчезнуть — расплылась в неровную дорожку, похожую на размазанный поцелуй.
У окна стоял широкий письменный стол, заваленный бумагами, книгами и открытым ноутбуком. Очевидно — его рабочее место.
Он подошёл к столу, выдернул несколько салфеток и, почти не глядя, начал закрывать окна.
— Внизу живёт дед, заядлый рыбак. Как-то помог ему с пакетом — вот он теперь носит мне рыбу. Сегодня притащил живого толстолобика. Больше десяти кило.
— Убивать его было… не так просто, — добавил он, обернувшись.
Он двигался от одного окна к другому и в какой-то момент оказался рядом со мной.
— Я просто люблю, когда в комнате циркулирует воздух. Но если тебе холодно, возвращайся под одеяло, в спальню.
С каждым его шагом воздух становился гуще. Смесь рыбы и крови висела в комнате тяжёлым ароматом, вязко оседая в носу и только усиливая мою заторможенность. Сознание то прояснялось, то снова плывало.
— Почему я здесь?.. — пробормотал я. Последнее, что помнил, — как лежу в комнате отдыха галереи, горю и едва дышу.
Шэнь Унянь наклонился, провёл рукой мимо моего уха и захлопнул створку окна за моей спиной. Его ладонь, всё ещё в пятнах крови, будто случайно задела мою щёку.
Он посмотрел прямо в глаза:
— На улице нашёл котёнка. Почти бездыханного. Пожалел, подобрал, обтер, дал лекарство, сидел с ним всю ночь. Утром даже решил суп сварить, рыбный — чтобы восстановился. А этот котёнок просыпается и смотрит на меня, как на похитителя.
Он вздохнул — нарочито, чуть театрально:
— Добрым быть — дело неблагодарное.
Подтекст был понятен без пояснений. Это про меня.
Я неловко отвёл взгляд, пробормотал:
— Ну… просто ты выглядишь немного… жутковато. Не обижайся.
Тот, кто знает — поймёт, что это рыба. А кто не знает, может и подумать, будто он зарезал того самого старика-рыбака. Разве рыбу не оглушают? А у него тут всё будто после драки с акулой.
— М-м? — он приподнял бровь, чуть склонив голову.
Я рефлекторно упёрся ладонями в его грудь — он будто бы наваливался всё сильнее. И поспешно выдал:
— Спасибо! Спасибо, что… подобрал меня, когда я был болен. Принёс домой, позаботился… и даже хотел сварить суп.
Над моей головой раздался короткий, довольный смех. Шэнь Унянь получил свою реакцию и, наконец, отступил.
— Вчера тебе звонил кто-то по имени Тони. Спрашивал, почему ты не пришёл на работу. Я сказал, что ты заболел, и взял тебе пару дней за свой счёт. Сегодня в художественной галерее тоже всё уладил.
А одежда твоя пока сушится, так что надень мою — я сейчас принесу.
Я молча кивнул, сжал простыню на груди и поспешно скрылся в спальне.
На экране телевизора мелькали титры, шёл какой-то научно-популярный ролик. Звук был приглушён, но фразы, как будто специально, выхватывались точно:
«…Феромоны самки передаются в тело хозяина вместе с паразитом. Токсины самца крайне чувствительны к этим феромонам — при контакте воспаление утихает. Поэтому жидкости Антидота способны облегчить жжение и боль у Носителя…»
«…Однако, чтобы вылечить синдром Красной нити, необходимо, чтобы Антидот влюбился в носителя паразита. Мы предполагаем, что самка вырабатывает специфическое вещество только при наличии этого чувства. Поглотив его, она получает силы для спаривания и вынашивания потомства…»
Резко всё обрубилось. Видимо, Шэнь Унянь выключил телевизор.
Я как раз успел разложить постель, когда в дверном проёме появилась его рука с одеждой. В комнату он не заходил — просто протянул вещи. На коже не было и следа крови. Длинные пальцы, выразительные сухожилия — его руки, почти как на анатомических зарисовках, выглядели эстетично, даже в этой обыденной ситуации.
Пижама была серо-синего цвета. Велика, но вполне сойдёт. Верх я надел прямо поверх футболки, брюки затянул на талии и подвернул снизу.
Лихорадка, похоже, ещё не отступила — тело всё ещё горячее, движения давались с трудом. Я откинулся на подушки и почти сразу снова уснул.
Проснулся около часа спустя. За дверью послышался лёгкий стук:
— Выходи, поешь.
Я протёр глаза и приоткрыл дверь. Шэнь Унянь уже успел принять душ и переодеться — на нём была чёрная футболка, точно такая же, как и на мне, и широкие тёмные брюки до щиколоток. Очков не было.
— Эм…
— Иди почисти зубы.
Я только открыл рот, чтобы спросить, где ванная, но он, будто читая мысли, махнул рукой в нужную сторону.
Ванная была облицована мозаикой: чёрно-белый интерьер, лаконичный, как в отеле. На краю раковины лежала новая зубная щётка — с уже выдавленной порцией пасты. Рядом стоял стакан с водой, а чуть поодаль — аккуратно сложенное чистое полотенце.
Заботиться о больном — ладно. Но чтобы ещё и пасту выдавить заранее? Это было… непривычно. Почти трогательно. Слишком точно. Словно всё это готовилось не на ходу, а было частью продуманного сценария.
Я долго смотрел на эту композицию — на стекло стакана, зубную щётку, белоснежное полотенце, сложенное идеально, будто по линейке. Всё выглядело так завершённо, что даже не хотелось портить эту картину.
Вот бы сфотографировать.
Я тут же зажмурился, мотнул головой. Что за бред?
— Похоже, у меня мозги от жары расплавились, — пробормотал я и сунул щётку в рот.
Когда Шэнь Унянь говорил про рыбный суп, он не шутил — он действительно его сварил.
Обед был сервирован прямо на деревянном журнальном столике. Большая глубокая миска с насыщенным, наваристым бульоном. Отдельно — куски рыбы на пару, ещё в одном блюде — зелёный гарнир из китайской капусты, на удивление лёгкий и свежий на вид. Мы сидели на полу, на ковре перед диваном: в квартире, похоже, не было обеденного стола.
Телевизор снова был включён. Передача о синдроме красной нити, похоже, закончилась. Теперь шёл какой-то старый западный фильм.
Я уставился в экран, чтобы не чувствовать неловкости из-за тишины между нами. Не хотелось начинать разговор — и не хотелось молчать. Экран давал нужную ширму.
Фильм оказался про вампиров. Главный герой, А, укусил другого героя, В, и превратил его в такого же, как он. В, как водится, возненавидел его — за то, что сделал монстром. Он отказывался пить кровь, боролся с внутренним зверем и пытался сохранить в себе хоть что-то человеческое.
Я вроде бы внимательно следил за сюжетом, но стоило отвлечься на пару глотков супа, как кадр сменился — В уже уходит вместе с приёмной дочерью. А остаётся один.
— Почему они ушли?.. — пробормотал я. Вот что неудобно в фильмах на оригинале: стоит зазеваться — и сюжет ускользает.
Только что они были как семья. А теперь — каждый по своей дороге.
— Он сделал их монстрами. Разве они не должны его ненавидеть? — отозвался Шэнь Унянь. Похоже, он уже видел этот фильм: даже не глядя в экран, одним взглядом уловил, что происходит.
Я отложил палочки и уставился в экран.
— Возможно, дело не в нём. Их боль — в том, что, оставаясь зверями, они всё ещё чувствуют себя людьми.
Когда-то на уроке психологии в старшей школе учитель показывал нам старое интервью Карла Юнга. Он говорил, что чем ярче человек стремится к свету, тем больше его поглощает внутренняя тень. Чем сильнее сопротивление — тем мучительнее путь.
Спасение, по Юнгу, не в борьбе, а в принятии: и света, и тьмы. Только тогда возможен рост.
— А ты считаешь, человек не должен сохранять в себе человеческое? — после паузы спросил Шэнь Унянь.
Я немного задумался:
— Тогда, может, всем стало бы чуть легче.
— Легче?.. То есть — отпустить борьбу, утонуть в этом — и станет проще?
— Это ведь проще, чем постоянно держаться за человечность, правда? — Я говорил уже как герой B из фильма. — Если можно просто жить, следуя желаниям… зачем усложнять?
Наверное, потому что мне самому трудно. И я — пусть и бессознательно — хочу, чтобы другим было проще. Чтобы у них было больше тепла. Больше покоя.
Шэнь Унянь не ответил сразу. Повисла тишина. Я потянулся за очередным куском, и в этот момент заметил его взгляд. Он смотрел внимательно. Почти… восхищённо. Как будто услышал нечто невообразимое.
Я отдёрнул руку:
— Что?.. Почему ты так на меня смотришь?
В голове быстро пронёсся весь разговор, но ничего странного я не сказал.
— Да ничего, — отозвался он, и, улыбнувшись, положил в мою миску кусок рыбы с живота — самую нежную часть.
— Просто… будто ушат холодной воды на голову.
Я не совсем понял, но спорить не стал.
Странная у него манера реагировать. Но за рыбу — спасибо. Я поблагодарил его вслух.
После еды, то ли болезнь снова напоминала о себе, то ли просто переутомление, но слабость начала возвращаться. Та самая тяжесть в теле, которую приносит жар, разлилась по мышцам, правда, не столь яростно, как вчера.
Я, покачиваясь, добрался до кухни и спросил Шэнь Уняня, где моя одежда — собирался вернуться в кампус. Он бросил взгляд на меня, снял резиновые перчатки и тыльной стороной ладони коснулся моего лба.
— Снова жар. — Лицо его омрачилось. — У меня в квартире свободная комната. Останься ещё на одну ночь. Утром уйдёшь, если станет лучше.
Смотреть в такое красивое, открытое лицо и отказать — дело почти невозможное.
Уже провёл тут одну ночь — ещё одна, ничего страшного, верно?
Я почти без сопротивления позволил ему уложить меня обратно в мягкую постель. Матрас податливо принял моё тело, и сознание тут же начало рассыпаться, как песок в воде.
Кажется, в какой-то момент он выходил. Наверное, в галерею — выставка Сюй Ао вот-вот открывается, и как куратор он, конечно, должен быть там.
Я провалился в очередной сон. А когда проснулся — за окном уже стемнело. Шэнь Унянь вернулся. Сказал, что купил рисовую кашу с мясом и яйцом в соседнем кантонском ресторане. Он помог мне приподняться, подложил подушку под спину, подал ложку.
Пока я ел, вспотел — и сразу почувствовал себя чуть лучше. Голова прояснилась, но тело оставалось ватным, будто каждая мышца всё ещё воевала с остатками жара.
Поев, я снова забрался под одеяло и свернулся клубком. Здесь было по-настоящему тепло. Уютно. За все годы после смерти родителей я не помнил, чтобы спал где-то так спокойно.
Я не знаю, сколько прошло времени. В какой-то момент Шэнь Унянь снова зашёл в комнату, принёс чашку тёплого молока и присел рядом. Поддержал меня под спину, позволил опереться на него.
— Я больше не могу… — пробормотал я, отстраняясь, когда отпил чуть меньше половины.
Он не настаивал, но и не отступал. Его голос звучал почти шёпотом — спокойно, терпеливо:
— Ну же. Выпей. Станет легче уснуть.
Я допил. Без особого желания, просто потому, что сопротивляться было труднее, чем подчиниться.
Уснул быстро. Но вопреки его обещанию, сон не был крепким.
Сон был беспокойным.
Будто тело оставалось здесь, под одеялом, в этой комнате, но душа — медленно проваливалась в холодную, чёрную воду. Темнота сгущалась, давила со всех сторон. Холод проникал в кости, под кожу, в саму суть.
Мне снились странные, искажённые сны. Я боролся с существом, у которого не было лица. Оно казалось сделанным из тени — алчным, развращённым, бесконечно злобным.
И ужасно сильным.
Каждое движение отдавалось болью. Казалось, что я сражаюсь не за жизнь — за право остаться собой. За право чувствовать, думать, помнить.
На пике, когда боль подступила так близко, что уже не оставалось места ни для страха, ни для сопротивления — у самого уха прошелестел холодный, равнодушный шёпот:
— Всё не так уж и плохо…
Почти сразу за ним — еле слышное, согласное эхо.
— Да… быть зверем гораздо проще.
http://bllate.org/book/14460/1278945
