Мои сцены давно были сняты, но я всё ещё оставался на площадке. В нашем кругу это не редкость — все думали, что я просто хочу остаться, чтобы чему-то научиться.
И правда, эта съёмка многое мне дала. Хотелось ухватить ещё больше — не только в актёрском мастерстве, но и в работе с камерой, в раскадровке, в режиссуре.
Мне всегда казалось, что раскадровка похожа на живопись: важно правильно расставить акценты, подобрать сочетающиеся цвета. Если научусь строить кадр, значит, и в рисунке что-то изменится.
— Я видел твои рисунки. Цвета — сильная сторона, а вот с композицией пока беда. Но для того, кто недавно взялся за масляную живопись, результат хороший, — сказал режиссёр Ма.
Ма Вэйсян был из тех, кто не гонится за громкими проектами — для него искусство всегда было важнее кассы. Пара его слов стоила мне больше, чем годы самостоятельного копания.
Я придвинул стул, сел рядом и слушал его объяснения, кивая:
— С композицией правда не очень. Я ведь нигде этому как следует не учился, так, наугад всегда.
Ма Вэйсян закурил и вдруг заговорил о себе — о том, как сам шёл этим путём: неудачи, равнодушие зрителей, и только продюсер Юань Ань когда-то поверил в него, помог деньгами, дал шанс.
— Без системы тоже можно, — сказал он. — Я и сам без неё обошёлся. Главное — верить, что получится.
Тем временем Си Цзунхэ и Цзян Му готовились к сцене. Ма Вэйсян посмотрел в их сторону и вздохнул:
— Вот смотри на Си, если бы не пахал, как проклятый, разве стоял бы он сейчас здесь?
Я тоже посмотрел. Си Цзунхэ в тяжёлом чёрном костюме эпохи держал в руках сценарий, отрабатывая реплику с Цзян Му. Вокруг суетились гримёры и ассистенты, но он будто не замечал никого.
— Он действительно силён, — невольно сказал я.
Я знаю, что стоило ему эти пять лет, я был рядом. Вернуться в эту индустрию, остаться — для этого нужна не просто сила, а стальной характер.
Когда Ма Вэйсян ушёл готовить сцену, я пересел чуть подальше, чтобы не мешать.
Сегодня Си Цзунхэ играл ту же сцену, на которой я когда-то провалился на пробах. Хотелось посмотреть, как он справится. Даже интересно: насколько велика разница между нами.
— Action! — прозвучало.
Хлопок хлопушки — и сцена началась.
Длинный рукав Цин Ли скрывал почти весь клинок, который, скользя по земле, оставлял за собой режущий слух скрип.
— Все эти годы... разве я был с вами жесток? — голос его был ровным, почти ласковым, словно старший брат увещевает младшего, что вспылил не к месту. Во взгляде — мягкость и усталость.
После боя Му И рухнул на землю, раненый, с кровью на губах и тяжёлым дыханием. Он смотрел на Цин Ли снизу вверх, в глазах — ненависть, готовая вылиться наружу. Но стоило Цин Ли заговорить, как эта ненависть словно осыпалась пылью.
Конечно, Цин Ли всегда заботился о них — о нём и его сестре. Так заботился, что они почти забыли, что за всем этим — предательство и утраченный долг. Почти утонули в этой сладкой, лживой иллюзии.
— Еда, роскошь, покой… В чём я был к вам с сестрой не добр? Сколько раз меня просили казнить тебя — а я не смог. Его голос звучал почти шёпотом, словно он боялся спугнуть что-то хрупкое. Но вдруг, в следующую секунду, раздался рык: — И всё же я и представить не мог, что вырастил змею у себя за пазухой!
Чем мягче он был в начале, тем страшнее прозвучал этот крик. Сцена вмиг заполнилась холодом.
Его императорская корона уже упала, дорогие одежды были в крови и пыли. Не монарх, а жалкий проигравший.
— Ты обманул меня. Му Лэ тоже. Вы просто использовали меня. — Он горько усмехнулся. — Я ведь правда поверил, что можно обменять сердце на сердце... Дурак.
Он смеялся тихо, но в глазах не было ни слезинки, лишь холод и пустота.
Му И не сводил с него взгляда. Губы сжаты в прямую линию, в глазах — боль, а не только злость. Пальцы дрожали, как в судороге, а в глазах, так похожих на глаза сестры, постепенно собирались слёзы.
— Нет... не так... — голос сорвался в хрип, и всё же он не знал, как оправдаться.
Обман — правда. Но чувства — не ложь. Если бы не гибель Му Лэ в этом проклятом дворце, он бы никогда не согласился пойти против Цин Ли.
— Что ты мне тогда обещал? — Му И, воспользовавшись моментом, схватил меч и, вскочив, срываясь на крик, бросился на Цин Ли. — Ты клялся её защитить! Ты сдержал слово?!
Си Цзунхэ — чуть за двадцать, но играл императора так, что ни один мускул не выдавал ни фальши, ни неуверенности.
Возможно, я был не совсем объективен, но мне казалось — он играл лучше, чем Цзян Му. Глубже, живее. Цзян Му вечно как в маске: ни жизни, ни души.
Если бы я сидел в жюри «Золотого кинжала», без колебаний отдал бы ему лучшего актёра. Даже если не за эту роль, то через пару лет точно. Есть вещи, которые видно без лишних слов, и уж точно без зависти.
Ма Вэйсян потребовал дубль, визажисты кинулись поправлять грим. Я тихо отошёл.
Снаружи, за складом, тянулась вырытая специально для съёмок «крепостная» река. Ма Вэйсян заморочился — атмосфера в кадре для него важнее бюджета.
Я стоял на склоне, курил, смотрел на голые деревья за рекой и думал.
Си Цзунхэ играл другого Цин Ли — не такого, как я. У него было то, чего у меня не хватало. Это не про технику. Это внутри. В том, как он смотрел на Му И, как жил в этой сцене. Я никогда бы так не смог.
Глаза без огня, реплики — пустые. Ма Вэйсян правильно меня не взял. Я не смог бы сыграть этого человека.
Пока я стоял, услышал шаги. Обернулся — Чу Яо.
На ней была тёплая, чуть выцветшая лиловая парка, волосы растрепал ветер. Она ловко заправила прядь за ухо.
— Гэ, — позвала она и протянула руку, — дай сигарету. Ты тоже не уехал.
Про тот случай в коридоре я вспоминать не собирался. В нашей работе такие сцены — почти будни. Она тоже не упомянула.
Я протянул ей сигарету и прикурил:
— Здесь можно многое узнать. Я решил задержаться.
Она спокойно выпустила дым:
— У меня та же мысль. Даже если за свой счёт, но учиться у таких мастеров — того стоит.
На самом деле, я остался не ради учёбы, и Чу Яо — вряд ли. В этом кругу все говорят одно, делают другое, а где правда, где ложь — сам догадывайся.
— Гэ, ты, наверное, считаешь меня грязной? — неожиданно спросила она.
Такой прямоты я от неё не ждал и слегка растерялся.
— Почему вдруг? — усмехнулся я, уходя от прямого ответа. — Погода в этом году сухая, пыли не особо.
Я ведь не моралист. Со своими-то делами не разберусь, а уж чужие тем более.
Она посмотрела на меня, а потом вдруг улыбнулась:
— Я так долго решалась с тобой поговорить... Ну и ладно.
Мы ведь с ней — просто случайные попутчики. Она нашла себе крышу, но хочет ещё и душевного собеседника. Это уже не амбиции, а жадность.
Чу Яо вздохнула:
— Я думала, ты меня поймёшь.
Где-то вдалеке закаркали вороны, злобно и безобразно.
— Раз уж выбрала, чего теперь надеяться на понимание других? — Она ведь думает, что мы с ней одинаковые. Я работал в ночном клубе и был никем, её презирали — и меня тоже. Она прыгнула в постель к Цзян Му, я — к Си Цзунхэ. Думает, мы вроде как сестрички по несчастью, молчаливые подруги, которым можно выговориться.
Но она ошибается. Главное наше различие — я никогда не искал одобрения. Да, жизнь загнала, но решение принимал я сам.
Мне не нужно, чтобы кто-то меня понимал. И никто не сможет.
Она замолчала, а потом с горькой улыбкой сказала:
— Поняла.
Она докурила и ушла, а я ещё какое-то время стоял, пока не продрог до костей. Только тогда вернулся.
На площадке Си Цзунхэ махнул мне рукой:
— Куда ты пропал?
Готовились к следующей сцене, видимо, переставляли свет.
— Курил, — ответил я.
Он нахмурился:
— Поменьше кури. Не люблю запах от тебя.
Мелькнуло было — неужели память вернулась?
— Ты же сам куришь.
Он скользнул по мне взглядом:
— Завтра брошу.
Я сел рядом, и вдруг он кинул мне на колени грелку. Я опешил, сжал её.
— Пальцы все красные. Грей.
Тепло моментально разлилось по озябшим рукам, хотелось застонать от удовольствия.
Костюмы тонкие, холодает всё сильнее. Я ведь ещё в прошлом месяце попросил Фан Сяомина достать для него грелку — после того, как он промок под дождём и снова прихватил ногу. Теперь носит её с собой, послушный как никогда.
Я согрел руки, потом, пока никто не смотрел, скользнул ладонью под край его костюма и прижал к бедру.
— Ты что делаешь? — он тут же накрыл мою руку широкой манжетой.
— Помогаю. — Я невозмутимо начал разминать мышцу.
Он замялся:
— У меня ничего не болит! Убери руку, ты что творишь, нас же могут увидеть!
Конечно, он — воспитанный отпрыск хорошей семьи, не для него такие игры. И я не стал наглеть — только быстро провёл ладонью между его ног и убрал руку.
Он покраснел так, что это невозможно было не заметить.
— Гу Тан!
Громко. Несколько человек обернулись.
Я, не теряя улыбки, бросил:
— Уже встал?
Он замер, окинул меня оценивающим взглядом и вдруг, криво усмехнувшись, сказал:
— Ты что, себя за красавца считаешь? Подумал, коснулся — и уже хватит, чтобы к кого-то встал?
Улыбка — и презрение. И вызов.
Я сунул ему грелку обратно:
— А ты попробуй сам. Достаточно одного касания — и сто процентный результат.
О, и ведь это даже не шутка. Он же пробовал. Не раз. Оставлял меня голым, связанным, с завязанными глазами — и только голосом доводил.
Он прищурился, взгляд потемнел, голос осип:
— Тогда покажешь мне это вечером.
Со стороны, наверное, казалось, что мы обсуждаем что-то серьёзное. На деле — просто откровенный флирт.
http://bllate.org/book/14456/1278601
