Чжу Чжиси вдруг понял.
В голове резко всплыло: [Тётя сказала — нельзя обнимать здешних… детей.]
Он говорил про это место. Вот это — и есть «здесь». Брошенный, обветшалый детский приют, давно закрытый.
Руины — то, что осталось от чьей-то жизни. Это место — руины его детства.
Тут детей нельзя было просто так обнимать. Потому что если обнимешь один раз — они начнут ждать. Что их и дальше будут прижимать к себе, успокаивать, говорить, что всё будет хорошо.
Но потом взрослые уезжали, а оставались только «тёти» из приюта. Им банально не хватало рук. Они не могли всех успокоить. Всех прижать.
Столько странностей, непонятных пауз, подковырок и глухих углов — всё стало на свои места.
Предвзятость родителей Фу. Эта вечно тухлая, будто на грани взрыва, семейная атмосфера.
Пазл сложился.
Глаза Чжу Чжиси моментально налились. В носу запекло — он даже на секунду подумал, что у него пошла кровь. На автомате коснулся пальцами — нет, чисто. Просто… чертовски больно.
И чем спокойнее и мягче улыбался Фу Жанъи, тем сильнее Чжиси становилось горько.
Тот медленно поднял руку и коснулся его щеки.
— Не плачь. Ладно?
Голос у него был ровный, почти чужой. Словно он — просто рассказчик, не участник:
— Если тебе от этого больно… наверное, я не должен был ничего говорить.
Едва он договорил, как Чжу Чжиси схватил его за руку. Глаза покраснели, он замотал головой:
— Нет. Не смей. — Он резко повернулся и второй рукой смахнул толстый слой пыли с фото. — Нельзя молчать.
Пальцем ткнул в детское, расплывчатое лицо на снимке.
— Второй ряд. Пятый слева. — Он посмотрел на Фу Жанъи, не отпуская его руки, — Это ты. Правда?
Фу Жанъи чуть прищурился. Он был уверен, что с годами стал камнем. Но Чжу Чжиси будто имел талант превращать камни обратно в сердца.
И в эту секунду он ткнул пальцем не в фотографию. Он ткнул прямо в живое.
Он пока не до конца понимал, что творится у него внутри. Просто улыбнулся и кивнул:
— Да. Ты молодец.
Чжу Чжиси не просиял от похвалы. Он лишь крепче сжал его запястье и продолжал молча смотреть на фотографию.
Через пару секунд он тихо сказал:
— Значит, ты с детства не особо улыбался. И белое любил с детства.
Он повернулся к нему:
— Прям как маленький снежный ком.
Фу Жанъи смотрел на него внимательно:
— Как тот, которого ты слепил?
Чжу Чжиси покачал головой:
— Неа. Ты красивее.
Он не добавил вслух: «Он растаял. А ты всё ещё здесь.»
Фу Жанъи тихо усмехнулся.
— Сколько тебе тут лет? — Чжу Чжиси попытался говорить ровно. Хотя в голосе дрожало что-то упрямо не высказанное.
— Четыре.
Ветер снова свистнул, пронёсся по пустому коридору.
Фу Жанъи хорошо знал Чжу Чжиси. Он добрый. Даже если бы на этом фото был чужой ребёнок — он бы всё равно расстроился.
Заставить его самому спросить — значит, снова ранить. Поэтому Фу Жанъи заговорил сам. А говорить о себе — было тяжело. Как разлеплять страницы, слипшиеся от боли и времени.
— Тётя из приюта говорила, меня подбросили к чёрному входу. Камеры не засняли, кто это был. Я был в пелёнках, в пенопластовом ящике. Там была записка. Только дата рождения. Больше — ничего.
— Никто не знает, кто мои родители. Так что… когда в больнице ты сказал про тот вариант лечения — я не игнорировал тебя, правда. Просто… немного выпал. Я не знал, что ты это слышал. Не знал, как сказать тебе, что у меня нет близких, которые могли бы мне помочь.
Сквозняк был леденящий. Он видел, как дрожал Чжу Чжиси.
Фу Жанъи не стал продолжать. Он просто повёл его наверх, на второй этаж, и первым делом толкнул ближайшую дверь. Внутри ещё стояли старенькие, никому не нужные деревянные кроватки.
— Судя по дате рождения, я попал сюда, когда мне было два месяца.
Он говорил отстранённо, почти как чужой человек — ни эмоций, только факты:
— Вообще-то, вырасти здесь — не так ужасно, как все представляют. Каждому ребёнку ежемесячно шли пособия, иногда ещё помогали всякие добрые люди. С едой и одеждой проблем не было.
— Это было… похоже на особенную школу. Просто все дети тут были немного… другие, — пояснил он. — Я с самого детства видел кучу всяких тяжёлых диагнозов. Узнавал их не из книжек — от тех, с кем играл. На их фоне я выглядел почти как нормальный.
Чжу Чжиси молчал. Это даже немного сбивало с толку. Но Фу Жанъи больше всего боялся, что он всё же заговорит. Потому что, если прозвучит хоть капля жалости — он просто не сможет продолжить.
— Меня хотели усыновить очень рано. Настолько рано, что я сам этого уже и не помню — только по рассказам тёть из приюта. Я всегда был тем, кого выбирали каждый раз.
“Каждый раз.” — эти два слова зазвенели у Чжу Чжиси в голове, как сирена.
Он вспомнил приют для бездомных животных, который они открыли с Лян Иэнем. Самыми первыми туда приходили за самыми красивыми котятами и щенками.
Фу Жанъи… он везде был самым красивым. И на фото. И в приюте. И в жизни.
Так почему же — до четырёх лет он всё ещё был здесь? Он не смог задать этот вопрос. Просто не смог.
— Первые, кто хотел меня взять, были вроде как врачи. Им я понравился внешне, но они были осторожны. Хотели, чтобы я был здоров не только на вид. Поэтому ещё до оформления документов они сводили меня на полное обследование. Тогда я был младенцем.
— Именно тогда и выяснилось — с моими железами что-то не так. Если по-простому — был риск проблем с развитием. В будущем могла быть неудачная дифференциация. Мог оказаться “неопределённым” по вторичным половым признакам.
На этих словах Фу Жанъи усмехнулся:
— Сейчас, оглядываясь, думаю — может, и зря не стал таким. Был бы счастливее. Но увы. Не повезло.
Чжу Чжиси сжал его ладонь.
— Не говори так, — прошептал он охрипшим голосом.
Фу Жанъи не сказал «хорошо» и не кивнул. Он просто крепче сжал его ладонь и продолжил:
— В общем, та пара отказалась. Это нормально. Приют не имеет права скрывать информацию от потенциальных усыновителей, так что и этот риск был прописан в моём деле. С того дня я окончательно стал частью этого места. Больше не был “тем самым нормальным ребёнком”.
— Потом я стал старше, и начали появляться воспоминания. Моё детство — это череда визитов незнакомцев. Все смотрели одинаково. Жалость. Снисхождение. Проверка. Усыновление — процесс серьёзный. Так что, как только они узнавали о моём дефекте, все исчезали.
Жизнь «на витрине» — он к ней привык.
Остальных детей выбирали реже: у кого-то альбинизм, у кого-то аутизм, кто-то не слышит, кто-то не говорит… Они сразу отпадали в глазах усыновителей.
А вот он — идеальный. Красивый, умный. Даже умнее, чем положено по возрасту. Все без исключения останавливались на нём.
А потом — уходили.
Сначала он не понимал. Слышал: «Дядя с тётей хотят с тобой познакомиться» — и радовался. Эти дяди и тёти смеялись, щекотали его за щёку, гладили по ручке… и исчезали.
Снова. И снова. И снова.
Он стал как дорогая игрушка на витрине. Столько привлекательности, что мимо никто не проходил. Все подходили, брали в руки, крутили, открывали крышку, заводили пружину. Он ходил, пел, крутился, пока продавец не подходил и не говорил:
«Вообще-то, это дефектный экземпляр.»
«А, ясно.» Игрушку ставили обратно. Извинялись и уходили.
Хочешь — не хочешь, а привыкать придётся.
— А потом… мне было четыре с небольшим, зима. Пришли мои будущие родители. Те, что сейчас.
Фу Жанъи смотрел в серое окно:
— Они очень любили друг друга. Но за пять лет брака так и не смогли завести ребёнка.
Чжу Чжиси сжал его руку ещё крепче.
— На самом деле, — продолжил Фу Жанъи, — у моей приёмной матери тоже были проблемы с развитием желез.
Голос у него на мгновение стал даже чуть бодрее:
— Может, именно это совпадение и сыграло роль. Они увидели во мне что-то родное. Подумали — вот он, знак. Дефект, из-за которого другие отказывались, для них стал причиной сказать: «Берём».
Он сказал это легко. Но Чжу Чжиси знал — причина была не только в совпадении.
Семья Фу была влиятельной и богатой. У них наверняка была возможность пересмотреть десятки, если не сотни дел. Фу Жанъи — редкий случай. Красивый, умный, идеальный. Даже собственный ребёнок мог бы не получиться таким «качественным».
— В тот день, когда меня забрали, я был счастлив. Реально счастлив. Первый раз ехал в такой роскошной машине. Сиденье было мягкое, мягче моей кровати. И всю дорогу меня держала на руках приёмная мать.
Они говорили много.
«Теперь мы — твои папа и мама. Ты больше не бездомный ребёнок.»
«Хочешь что-то? Нравится что-то? Говори. Мы всё найдём для тебя.»
«Не бойся. Ты уже натерпелся. Теперь у тебя будет самое счастливое детство.»
Было холодно. Стекло машины запотело, снаружи проносились деревья — серые, расплывчатые. Белые блики прыгали в окне, всё выглядело, как сон. Шёл снег. Крупными хлопьями. Казалось, будто это не просто снежинки, а узлы огромной сети.
Позже, вспоминая тот момент, Фу Жанъи понял — это была сеть. Сеть судьбы. Она заманила его видимостью счастья. Заманила и затянула.
— Они правда были со мной добры. Это отрицать нельзя. Дали мне имя. Создали идеальные условия. Заботились. Сначала я был настороже, но потом… постепенно привык. Решил: это мой дом. Они — моя семья.
— Пока… через два года, моя приёмная мать внезапно не забеременела. Мне ещё не исполнилось семь, когда родился Фу Ляосин.
Когда он наконец открылся приёмным родителям по-настоящему — у них родился родной ребёнок.
Чжу Чжиси задрожал. Фу Жанъи почувствовал это, и его вяло висящие пальцы сжались покрепче.
— Значит, они разлюбили тебя…
Он сразу понял: эти слова дались Чжу Чжиси с трудом. Проглочены, переварены, но всё же вырвались — с надломом.
Фу Жанъи молча вздохнул и обнял его:
— Говорить, что разлюбили — чересчур. Просто… у всех есть слабости. Моя приёмная мама носила с трудом. Каждый месяц ей кололи препараты. Я всё это видел — как ей тяжело. Несколько раз она чуть не потеряла ребёнка. А когда рожала, вообще была на грани.
Он замолчал. Потом спокойно добавил:
— Вот и представь: ты проходишь через всё это — и наконец рождается малыш. Кровь от крови. На тебя похож. Конечно, ты начинаешь любить его чуть больше. Это… естественно.
— Ты, наверное, не поверишь — но сначала я своего брата очень любил. Поэтому, когда я говорю, что понимаю твоего брата — я не лукавлю.
Чжу Чжиси с покрасневшими глазами посмотрел на него:
— Почему?
Будто заранее зная, что тот не поймёт, Фу Жанъи наклонился, погладил его по волосам и терпеливо объяснил:
— Потому что это другое. С родителями у меня была связь выбора. Они взрослые. Сильные. Я — зависимый. И с самого начала в этих отношениях была доля страха.
— А Фу Ляосин… он появился внезапно. Маленький. Плакал. Улыбался. Я тогда был наивный. Думал, вот она — настоящая, моя семья. Без “взяли из приюта”. Мы будем вместе расти, а я стану настоящим старшим братом.
Он замолчал. Это был второй раз, когда он впустил Чжу Чжиси так глубоко.
— И сначала всё действительно было так. Он ни на шаг от меня. Куда я — туда и он. Однажды в дом пришёл важный гость. Он меня заметил, позвал к столу. Отец велел мне налить чаю. Я только взял чайник, как Фу Ляосин влетел на самокате и сбил меня. Чай плеснул на руку гостю. Он промолчал, но видно было — недоволен. Просто не хотел срываться на ребёнке.
— Отец был в бешенстве. Нас обоих отругал. Ночью я не мог уснуть. Думал — вдруг брат испугался. Решил его успокоить. Подошёл к его двери… и услышал голос отца.
— Он его утешал, — тихо сказал Чжу Чжиси, нахмурившись.
— Типа того, — Фу Жанъи поднял руку и разгладил ему лоб. — Он сказал: «Папа сегодня не должен был на тебя кричать, это папа виноват». А мой брат ответил: «Ты и на брата накричал, это тоже неправильно». Тогда отец немного подумал и сказал: «Вы не одинаковые. Ты — мамина кровиночка, она родила тебя с большим трудом. Ты — особенный».
— Как он мог?.. — Чжу Чжиси так разозлился, что у него задрожали губы, но раньше, чем он договорил, скатились слёзы.
— Я тоже не знаю, — тихо сказал Фу Жанъи. — Может, он хотел это сказать давно. Когда я с Фу Ляосином лазал по деревьям. Или когда мы упали с велосипеда. Но после того разговора всё изменилось. Мой брат понял, что я — приёмный. И с этого момента между нами возникло… что-то другое.
У детей ещё нет чётких представлений о добре и зле. Но стоит их назвать «особенными» или «единственными», чуть-чуть подтолкнуть — и вырастает наивная, но настоящая гордыня.
— Кровное родство разорвало нашу привязанность. Потом началось соперничество. Один и тот же репетитор, тот же учитель по фортепиано — все хвалили меня. Говорили ему: бери пример с брата. Это только сильнее отдаляло нас. Он даже не хотел ездить со мной в одной машине в школу. Всё, что было моим, он хотел.
Чжу Чжиси вцепился в его запястье, поднял на него глаза — и снова этот полный слёз взгляд. Он открыл рот, но не решился спросить.
Фу Жанъи сразу понял, что тот хочет спросить.
— Да. Руби — одна из таких вещей. Ты тогда спрашивал, а я не стал рассказывать. Не потому что не доверял тебе. Просто… — он тяжело выдохнул, — тащить всё это наружу — чертовски утомительно.
Глаза Чжу Чжиси затрепетали, и крупные, чистые слёзы покатились по щекам. Он отвернулся и обнял Фу Жанъи.
Фу Жанъи было тяжело. Он не хотел, чтобы тот расстраивался. Не хотел вызывать жалость. Но была и другая часть — тёмная, нелогичная — она получала странное, болезненное удовлетворение.
Чжу Чжиси сам говорил, что почти не плачет. Слёзы — только для матери, которую он потерял.
Теперь он — причина, по которой Чжу Чжиси плакал.
— Не надо, — мягко сказал Фу Жанъи. Он вытащил из кармана салфетку и бережно промокнул Чжу Чжиси глаза. — Ветер такой сильный. Потом будет болеть голова.
— Может, на этом остановимся? — чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.
Но почему-то от этих слов Чжу Чжиси стало только хуже. Словно он заранее знал — дальше будет только больнее. Но всё равно не хотел заканчивать.
Он едва сдержал слёзы:
— Если ты продолжишь… тебе будет больно?
Фу Жанъи усмехнулся:
— Кажется, это ты тут страдаешь.
Чжу Чжиси на секунду опешил. Его глаза, всё ещё полные слёз, сверкнули, как драгоценный камень.
— А можно… всё-таки расскажи.
Фу Жанъи не смог отказать:
— Пойдём в машину. Здесь холодно.
Когда они шли обратно, Чжу Чжиси держал его за руку. И, почти как ребёнок, спросил очень осторожно, с теплотой:
— А у тебя здесь были друзья?
Фу Жанъи, уставший от собственных откровений, будто сорвался в честность:
— Нет.
— Я с детства был молчаливым. И… тут, если ты слишком нормальный — это тоже аномалия. Я не любил с ними играть. Было только одно хобби.
— Какое? — спросил Чжу Чжиси.
— Копать землю, — спокойно ответил он.
— Серьёзно?
Чжу Чжиси впервые улыбнулся. И с удовлетворённым видом кивнул:
— Угу.
Они как раз спустились вниз, и Фу Жанъи показал на клумбы возле входа:
— Я часто копал землю. Иногда находил стеклянные шарики, осколки, фантики… В общем, мусор. Но какие-то казались красивыми. Я мыл их и складывал в коробочку под кровать.
— А потом? — Чжу Чжиси сразу подхватил. — Куда делись твои… сокровища?
Сокровища. Слово странное. Но звучало именно так, как мог бы сказать Чжу Чжиси.
— Я забрал их с собой. В дом Фу.
— А ты покажешь мне как-нибудь? — Чжу Чжиси обвил его руку.
Фу Жанъи замолчал на пару секунд. Потом спокойно ответил:
— Боюсь, уже нет. Горничная дома, убираясь, выбросила коробку. Подумала, что это мусор.
Искра в глазах Чжу Чжиси погасла.
Они сели в машину и устроились вдвоём на заднем сиденье. Фу Жанъи включил отопление. Воздух в белом салоне стал мягким, как в палатке под пледом.
Молчали.
А потом вдруг — без всякой связи — Фу Жанъи сказал:
— В этом году так много снега.
Чжу Чжиси посмотрел на него.
— Раньше снег шёл всего раз в год. И если в тот день выпадал снег — дома делали клейкие рисовые шарики.
— Какие шарики? — спросил Чжу Чжиси.
Фу Жанъи повернулся, улыбнулся:
Белые комочки. Похожи на тебя.
— В следующий раз сам приготовлю тебе.
Чжу Чжиси кивнул и тихо сказал:
— Только не забудь. Обещал.
Он пододвинулся ближе, задел его руку и зацепился за мизинец. Почти по-детски.
Фу Жанъи невольно улыбнулся и тоже посмотрел на него. Он заметил, как Чжу Чжиси несколько раз открывал рот, словно хотел что-то сказать, но передумывал.
— Что ещё хочешь спросить?
Чжу Чжиси посмотрел на его шею. Там всё ещё был след от укуса.
— Тебе ведь в детстве поставили диагноз: неполное развитие желез. Сказали, что ты, может, вообще не сможешь дифференцироваться… — прошептал он. — Но ты смог. И стал S-класса Альфой. Это ведь было… непросто?
Фу Жанъи, услышав это, почувствовал что-то странное. Почти подозрение.
Он даже подумал: а вдруг Чжу Чжиси уже знал? Только молчал из-за того, что они когда-то договорились не лезть в прошлое друг друга.
— Угу, — подтвердил Фу Жанъи. — Это и есть та часть, в которой был замешан Ли Цяо. Я расскажу тебе об этом чуть позже.
— Но сначала хочу уточнить: в этом приюте он никогда не был. Он даже не знает, что он существует. Я никогда никому об этом не рассказывал.
Чжу Чжиси тут же поднял руку, будто по рефлексу:
— Обещаю. Я никому. Вообще. Полный секрет.
Но Фу Жанъи взял его за поднятую руку, опустил вниз и сказал:
— Не в этом дело.
Он переплёл пальцы с его. Обручальные кольца тихо звякнули друг о друга.
— Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты — действительно самый особенный.
http://bllate.org/book/14416/1274486
