Три дня спустя Великий наставник Жун «покончил с собой, убоявшись кары за грехи».
Сяо Люй стоял в мрачной, сырой тюремной камере, глядя на тело своего учителя. Он думал о том, что этот человек был воплощением чести и правды, но даже после смерти его будут презирать тысячи людей. А истинный виновник с напускным сожалением стоял рядом и лицемерно вздыхал, сокрушаясь: кто бы мог подумать, что наставник Жун на самом деле окажется таким человеком.
В этот миг в душе Сяо Люя бушевал неописуемый гнев.
Ему хотелось немедленно выхватить меч и сразить этого подлеца!
«Взяточничество, попрание законов, неуважение к трону, обман государя, пренебрежение человеческими жизнями… Всё это — твои деяния! Ты не только творил это зло, но и посмел пожелать занять место Одинокого, сесть на этот трон!»
Однако Сяо Люй сделал глубокий вдох и в конце концов сдержался. Он еще не был готов. Действовать сейчас означало идти на верную смерть, а со своей смертью он потерял бы всё… Не смог бы очистить имя учителя от скверны, не смог бы отомстить за мать, не смог бы вернуть этому миру покой и процветание.
Он мог только терпеть.
Генерал сделал это намеренно. Он «убил курицу, чтобы напугать обезьяну» — показал Сяо Люю, какая участь ждет тех, кто решит ему помогать.
Генерал хотел, чтобы император уяснил: только будучи послушной марионеткой, он сохранит свою жизнь.
И Сяо Люй оправдал его ожидания. Он заставил врага поверить, что испугался и покорился.
Заставил его думать, что всё это было лишь всплеском мимолетного безрассудства и недовольства, но теперь он не смеет и помыслить о бунте.
С того дня Сяо Люй больше не посещал поместье Жун.
Его минутная неосторожность стоила учителю жизни; он не мог позволить, чтобы остатки семьи Жун пострадали по его вине.
Он надеялся, что его терпение и уступчивость заставят врага на время унять кровожадность, но… он всё же недооценил чужую жестокость и бессердечие.
В ту ночь бушевала метель.
Когда он получил известие и поспешил на место, было уже слишком поздно.
Сяо Люй смотрел на усеянную трупами землю, и невыносимая боль разрывала его сердце. Он ненавидел свое бессилие, ненавидел то, что, будучи императором, не смог защитить тех, кто был ему дорог. Он метался по каждому углу поместья в безумной надежде найти хоть кого-то живого, пусть одного-единственного человека… Но нет, не выжил никто.
Наконец он добрался до того уединенного дворика — своего бережно охраняемого островка чистоты. Теперь кровь окрасила в красный цвет дорожку из гальки. Сяо Люй увидел знакомый силуэт юноши: тот лежал ничком, не двигаясь, пригвожденный к земле острием меча… Дыхание Сяо Люя замерло, он не смел сделать и шага вперед.
Казалось, этот шаг отделял его от бескрайнего ада.
Прошло много времени, прежде чем Сяо Люй заставил себя подойти и дрожащими руками прижать юношу к себе. В этот миг его сердце пропустило удар: в одежду молодого господина был одет его личный слуга-мальчик.
Его юноша был жив.
В этот момент ледяная кровь в жилах, казалось, снова обрела тепло… Никогда прежде Сяо Люй не желал найти человека так отчаянно. Он вскочил на коня и ворвался в пелену густого снегопада.
Снежинки плавно кружились, ледяной ветер резал лицо, словно ножом, но Сяо Люй не чувствовал боли. Невзирая на уговоры стражи, он наконец обнаружил в темном переулке знакомую хрупкую фигуру.
Глаза Сяо Люя обожгло влагой. Он без колебаний подхватил юношу на руки. Тело того было ледяным, ресницы запорошило снегом. Когда он взглянул на Сяо Люя, в его потухших глазах внезапно вспыхнула крошечная искорка. Дрожащими руками он крепко вцепился в рукав императора и слабым голосом произнес:
— Умоляю тебя… забери меня обратно, хорошо?
Он молил его. Молил забрать его домой.
Прежде Сяо Люй никогда не отказывал юноше ни в одной просьбе.
Но в этот раз заветное слово «хорошо» никак не шло с языка.
Он не мог сказать ему: «Тебе больше некуда возвращаться, потому что ничего не осталось».
Он был не в силах открыть ему эту жестокую правду.
Сяо Люй забрал юношу с собой и поселил в тайном поместье.
Юноша несколько дней пробыл в беспамятстве и наконец пришел в себя. Сяо Люй вдруг почувствовал страх перед встречей с ним, но побег не решал проблем, и он всё же пошел.
К его удивлению, юноша выглядел необычайно спокойным. Он пристально посмотрел на него и произнес лишь одну фразу:
— Ваше Величество, вы ведь отомстите за нас, верно?
Сяо Люй был потрясен. Он никогда не раскрывал юноше свою личность, но в этот миг, глядя в его прозрачные глаза, он внезапно осознал: юноша был гораздо умнее, чем он представлял. Возможно, он понимал абсолютно всё, просто предпочитал молчать. И от этого осознания сердце Сяо Люя сжималось от еще большей жалости и нежности…
Сяо Люй мучительно закрыл глаза и спустя долгое время ответил одним коротким словом:
— Да.
Даже если бы ты не просил, я бы не остановился. Клан Чэнь должен заплатить за это кровью!
Сяо Люй рассказал юноше обо всём, что произошло. Без тени сокрытия.
Великий наставник был честен и прямодушен; семья Жун попала под прицел Генерала-защитника из-за того, что выбрала сторону императора. Возможно, всему виной была его собственная оплошность… Как бы то ни было, их заговор раскрыли, и на семью Жун обрушилась погибель.
Это не было его волей, но случилось из-за него.
Сяо Люй терзался самобичеванием и болью. Закончив рассказ, он не смел поднять глаз на юношу, боясь встретить там ненависть. Он думал, что тот будет винить его…
Но этого не случилось.
Юноша лишь тихо сказал:
— Ваше Величество, я не ненавижу вас.
Сяо Люй завороженно смотрел на него.
Взгляд юноши был таким чистым, ясным и твердым.
Он был подобен самому чистому снегу. Внезапно потеряв семью и оказавшись в эпицентре бури, он не проявил слабости, не стал бежать от реальности или жалеть себя. Он мужественно встретил действительность.
Он повзрослел за одну ночь.
Сяо Люй никогда прежде не осознавал так четко: пусть тело юноши слабо, в костях его живет несгибаемый дух рода Жун. Он не был нежным цветком, который ломается от первого порыва ветра.
И это восхищало его.
В то время Сяо Люй сам находился в опасности, ступая по тонкому льду. Он не мог часто покидать дворец и беспокоился, что не сумеет обеспечить Жун Сюаню безопасность. Спустя некоторое время он пришел к юноше, чтобы отправить его из столицы подальше от интриг.
Но юноша отказался.
Он твердо и упрямо заявил, что останется.
Сяо Люй понимал, что юноша не хочет уезжать, понимал его нежелание бежать, но оставаться в столице было крайне опасно. Настойчивость Жун Сюаня поставила его в затруднительное положение… Поразмыслив, Сяо Люй предложил единственный вариант.
Весь мир считал Жун Сюаня мертвым. Если он войдет во дворец под видом мужского наложника, кому придет в голову, что фаворит императора — это последний потомок рода Жун?
Самое опасное место — самое безопасное.
Это был единственный способ, который смог придумать Сяо Люй. К тому же так он мог бы видеть юношу постоянно… Сяо Люй устыдился этой мимолетной корыстной мысли, промелькнувшей в его душе.
Такой способ оскорблял статус Жун Сюаня. Подавив тайное желание, Сяо Люй всё же намеревался отправить его из столицы…
Но Жун Сюань согласился удивительно быстро и решительно.
Даже когда Сяо Люй убеждал его подумать еще раз и не спешить с решением, Жун Сюань был непоколебим. Раз уж он не мог сейчас смыть позор с имени своего рода, то какое значение имела какая-то формальность и статус?
Он лишь хотел своими глазами увидеть, как враги понесут кару. А где именно находиться — неважно.
В итоге Сяо Люй уступил. Он ввел его во дворец.
Обстановка в императорском дворце была сложной: вдовствующая императрица и королева-супруга держали всё в своих руках. Хоть Сяо Люй и привел Жун Сюаня, он не смел проявлять к нему чрезмерную заботу, боясь навлечь на него смерть.
Но при каждой возможности он заглядывал к нему: приносил безделушки, чтобы развеять скуку, играл с ним в шахматы, пил чай и беседовал.
С самого рождения путь Сяо Люя был усеян терниями, полон крови, интриг и предательства. И лишь рядом с юношей он находил мгновения душевного покоя.
Только то место, где был юноша, было иным.
Он был единственной чистой землей в его сердце. Местом, к которому стремилась его душа.
Сяо Люй больше не мог обманывать себя: он любил этого юношу. Любил уже очень, очень давно.
Любил каждую секунду, проведенную вместе, каждую улыбку, обращенную к нему, любил то, как юноша смотрел на него своим чистым взглядом… Любил в нем всё.
Глубокой ночью, когда накатывало уныние и хотелось опустить руки, когда казалось, что сил больше нет…
Именно присутствие и ожидание юноши давали ему понять: сдаваться нельзя.
Он не мог предать данное ему обещание. Он обещал отомстить за него.
Пусть они не могли видеться каждый день, но одна мысль о том, что они находятся внутри одних и тех же стен, приносила Сяо Люю умиротворение.
Эти чувства таились в глубине души, но он не мог облечь их в слова. Время еще не пришло.
Юноша пережил страшную трагедию, потерял близких, ютился в углу чужого дворца… Если бы Сяо Люй признался сейчас, это выглядело бы как использование чужой беспомощности и было бы проявлением неуважения к любимому человеку.
Поэтому Сяо Люй сдерживал себя, продолжая общаться с ним как друг.
Он знал только одно: он не имеет права проиграть.
Ибо если он проиграет, всё, за что он боролся и что хотел защитить, исчезнет — включая его любимого юношу.
Однажды императрица внезапно пригласила Сяо Люя на пир и самолично приготовила для него целый стол яств. Сяо Люй изобразил неописуемый восторг.
Пусть она была дочерью его врага, но эта женщина любила его. Ради победы он был готов использовать любые средства.
Только умиротворив императрицу, он мог заставить Генерала и вдовствующую императрицу потерять бдительность. Но к неожиданности Сяо Люя, императрица вскользь упомянула его наложника. Это насторожило его: несмотря на идеальную маскировку, он, возможно, всё же вызвал у женщины подозрения.
Сяо Люй решил временно отдалиться от Жун Сюаня, поручив заботу о нем лишь преданному евнуху.
В то время его заговор вступил в решающую фазу. Из-за дерзости Генерала-защитника всё больше людей тайно переходили на сторону императора. В кулуарах двора сгущались тучи. У Сяо Люя не оставалось времени на Жун Сюаня — дел было слишком много. Он верил: как только враги будут повержены и власть окажется в его руках, он сможет открыто быть вместе с любимым юношей…
Наконец, этот день настал.
В ночь перед началом действий Сяо Люй пришел к Жун Сюаню.
Юноша выглядел заметно ослабевшим. Сердце Сяо Люя сжалось от боли и вины: он корил себя за то, что плохо заботился о нем. Но юноша, напротив, утешал его. С сияющими, нежными глазами он говорил, что всегда был таким и это пустяки…
Он всегда был таким.
Даже живя в глухом уголке дворца, в одиночестве, холоде и бедности, он никогда не выказывал недовольства, ничего не просил для себя. Он был тихим и спокойным, а в моменты тревог императора — терпеливо утешал его.
Сила человека кроется не в его внешности, а внутри. Юноша по-своему поддерживал его, помогая хранить в сердце искру света и надежды.
А Сяо Люй заставил его страдать.
Собираясь уходить, Сяо Люй осторожно приподнял юношу на руки. Тот стал еще худее, чем прежде, легкий, словно перышко. В этот миг горечь переполнила грудь Сяо Люя. Слова вертелись на кончике языка, но он никак не мог их произнести.
В конце концов он лишь долго и твердо смотрел на юношу, чеканя каждое слово:
— Когда всё закончится, давай будем вместе… открыто и честно, хорошо?
Услышав это, глаза юноши на миг ярко вспыхнули. Он пристально посмотрел на него:
— Неужели… и вправду всё заканчивается?
Сяо Люй ответил:
— Да.
Юноша был безмерно счастлив, в его глазах зажегся давно забытый ослепительный свет. Спустя мгновение до него, кажется, дошел смысл второй части фразы, и его лицо залила краска смущения.
Но он не отвел взгляда. Он серьезно посмотрел на императора и кивнул.
В это мгновение в груди Сяо Люя стало невыносимо жарко.
Нет ничего прекраснее, чем знать, что твои чувства взаимны.
Охваченный порывом, Сяо Люй снова обнял юношу и с нежностью снял свою яшмовую подвеску, которую носил больше десяти лет. Бережно вложив её в руки юноши, он торжественно пообещал:
— Я никогда тебя не предам.
Подожди меня еще совсем немного…
Послезавтра я подарю тебе светлое будущее и бескрайние горизонты.
Я покажу тебе все красоты нашей земли. Это мое обещание тебе.
Спасибо, что был рядом со мной.
Спасибо, что появился в моей жизни.
Мой путь был тернист и нелегок, и лишь твое появление стало для меня благословением небес.
Сяо Люй поднялся и ушел.
Он был полон амбиций и надежд. Завтрашняя ночь — момент решающей битвы. Если он победит, то станет истинным императором и сможет вечно быть рядом с любимым человеком.
Он слишком долго ждал этого дня.
На следующий день под предлогом важных дел Сяо Люй пригласил Генерала-защитника во дворец для беседы. Весь дворец был наводнен людьми клана Чэнь. Генерал беспрепятственно входил и выходил из дворца почти десять лет; он давно потерял бдительность, считая императора котом с вырванными когтями, который способен лишь склоняться перед его могуществом.
Люди склонны со временем терять бдительность перед опасностью, считая её невозможной, и падают именно там, где меньше всего ожидают.
Сяо Люй терпел десять с лишним лет только ради этого дня.
Вдовствующая императрица в своих покоях наслаждалась танцами. Служанки, преклонив колени, растирали ей ноги и чистили виноград. На столе рядом стояло изысканное вино. Она была рада приходу Генерала, пригласила брата сесть, и они весело беседовали, чувствуя себя в императорском дворце как дома.
Казалось, это они — хозяева дворца, а Сяо Люй — лишь декорация.
Никто не принимал его в расчет.
Пока бесчисленные стрелы не пронзили воздух. Прежде чем они успели что-либо понять, их тела превратились в решето. Всё закончилось внезапно и беспощадно.
Когда Сяо Люй вошел, Генерал-защитник был еще жив. Он широко открыл глаза, глядя на него с неверием, ненавистью, обидой и каким-то абсурдным непониманием. Он никак не мог взять в толк — как он мог вот так умереть?
Сяо Люй шаг за шагом подошел к Генералу и холодно смотрел, как этот человек, принесший ему столько унижений и боли, медленно испускает последний вздох.
Отныне никто не мог ему помешать.
Он хладнокровно приказал подчиненным убрать место расправы и, пока весть не разнеслась, отправил доверенных лиц уничтожить приспешников Генерала. С врагами нужно было расправляться под корень, не оставляя шанса на месть.
«Этому ты сам меня научил».
Закончив всё, Сяо Люй наконец вспомнил о юноше. Ему не терпилось сообщить ему благую весть.
Сказать, что отныне не нужно прятаться, не нужно бояться…
Именно в этот момент в поместье императрицы, во дворце Фэнъу, вспыхнул пожар.
Пламя взметнулось до самых небес.
Это не вызвало в душе Сяо Люя никакого сочувствия. Узнав новости, эта женщина, будь она умна, должна была сама покончить с собой — так он сохранил бы ей крупицу достоинства. Сейчас он хотел лишь видеть Жун Сюаня, остальное не имело значения…
Но едва Сяо Люй переступил порог Дворца Долголетия, как увидел своего слугу, приставленного к юноше. Весь в крови, тот пал ниц перед ним и, заходясь в поклоне, молил о смерти за свою неудачу: юного господина Жуна уводят люди императрицы.
У Сяо Люя потемнело в глазах. Обезумев от ярости, он, не колеблясь, бросился к полыхающему дворцу Фэнъу.
Перед ним бушевало море огня, жар обжигал лицо, пламя беспощадно пожирало всё на своем пути…
Сяо Люй, не раздумывая, хотел броситься внутрь. Его юноша был там, он должен был спасти его, он обязан был его спасти!..
Но слуги мертвой хваткой вцепились в него, рискуя жизнями, удерживая его снаружи.
Пожар бушевал день и ночь.
Шатаясь, Сяо Люй ступил на пепелище. Потерянный, он пришел в главный зал, превратившийся в обугленные руины, и увидел обгоревшее до неузнаваемости тело. Он не хотел верить в случившееся. Он предпочел бы, чтобы всё это было ложью.
Чтобы всё это было лишь его сном, кошмарным сном.
Пока в руке покойного он не увидел ту самую яшмовую подвеску с отбитым краем. Даже в последний миг своей жизни владелец крепко сжимал её в ладони — словно в самый последний момент это было единственной драгоценностью, которую он хотел сохранить…
Сяо Люй поднял голову, и по лицу его потекли слезы.
Он думал, что разучился плакать.
Но, оказалось, всё еще умел.
«Мы почти победили».
«Всё должно было закончиться».
«Почему же ты не подождал меня еще немного…»
«Если бы ты подождал всего один день…»
«Один день».
«И всё было бы хорошо».
«Тогда я бы сам вывел тебя оттуда. Я бы лично сказал тебе, что месть свершилась и тебе больше не нужно терпеть. Я бы даровал тебе самое почетное место в этом мире. Я бы нашел лучших лекарей, чтобы исцелить тебя. Я бы показал тебе все красоты этой земли… У меня было столько дел, которые я хотел совершить вместе с тобой. Я хотел, чтобы ты был в моей жизни до самого конца…»
«Я ведь еще не исполнил своего обещания тебе…»
«Как ты мог... вот так уйти?»
Сяо Люй был словно в тумане. Он не помнил, как в итоге покинул пепелище, и даже не знал, куда ему теперь идти. В это мгновение казалось, что всё его долготерпение, все его труды в одночасье утратили всякий смысл.
Его люди схватили всех, кто служил в покоях императрицы.
Некогда спесивые слуги и евнухи, привыкшие «пользоваться мощью тигра» (1), теперь один за другим обливались слезами, стоя перед ним на коленях. Хозяйки не стало, небо рухнуло, и ими двигала лишь жажда жизни. Они наперебой кричали, что всё, содеянное ими с Жун Сюанем, было приказано императрицей, и они не смели ослушаться!
Только тогда Сяо Люй узнал, через что на самом деле прошел Жун Сюань.
Оказалось, вскоре после того, как юноша попал во дворец, императрица вызвала его к себе и заставила простоять на коленях целых три стражи (2). Сяо Люй вспомнил: на следующий день, когда он пришел навестить его, Жун Сюань лежал в постели и лишь кротко сказал, что немного простудился и чувствует недомогание. Он ни единым словом не обмолвился о кознях императрицы...
Оказывается, она давно почуяла, что на сердце у Сяо Люя.
Как бы осторожен и осмотрителен он ни был, императрица всё равно всё поняла — возможно, то была женская интуиция.
Оказывается, пока он пребывал в неведении, она втайне изводила Жун Сюаня. Вот почему тот так часто болел — не от природной слабости, а оттого, что постоянно пребывал в ранах. Но даже тогда он ни за что не соглашался рассказать об этом государю, не желая обременять его лишними тревогами.
Сяо Люй в безумстве собственноручно казнил каждого, кто служил в покоях императрицы!
Вырезал всех до единого.
Он вышел из дворца Фэнъу. Последний клинок он приставил к горлу своего доверенного евнуха.
Того самого человека, которого он приставил оберегать Жун Сюаню и носить ему лекарства. Случись столько бед — он не мог не знать.
Голос Сяо Люя был хриплым, глаза — налиты кровью. Он спросил:
— Почему ты молчал?
Евнух смиренно стоял на коленях. Несмотря на прижатый к горлу меч, лицо его было спокойным, словно он давно предвидел этот день. Он объяснил негромким, вкрадчивым голосом:
— Молодой господин Жун запретил рабу говорить. Он сказал, что у Вашего Величества тысячи дел, что бремя на ваших плечах слишком тяжкое, и вы не должны отвлекаться. Он не хотел ставить государя в затруднительное положение из-за таких «мелочей».
Сяо Люй пришел в неописуемую ярость. Острие меча вонзилось в кожу на цунь (3) глубже. Он прохрипел:
— И поэтому ты не сказал ни слова?!
Евнух не шелохнулся, лишь механически произнес:
— Раб не оправдал доверия Вашего Величества и не сумел защитить молодого господина Жуна. Я заслуживаю десяти тысяч смертей. Прошу государя покарать меня.
Рука Сяо Люя, сжимавшая меч, дрожала.
Внезапно он разжал пальцы, и клинок бессильно упал на землю.
«Ты и впрямь заслуживаешь десяти тысяч смертей. Ты не должен был позволить им схватить его, ты не должен был...»
Но больше всего Сяо Люй ненавидел самого себя.
В этот миг, когда вся жестокая правда предстала перед ним, он больше не мог обманываться. Неужели он действительно совсем ничего не замечал?..
Видя, как юноша слабеет день ото дня, слушая его тихий голос, твердящий, что всё в порядке — почему он не посмел спросить еще раз?
Почему побоялся сорвать завесу с этой страшной истины?
Жун Сюань сделал такой выбор. И его люди сделали такой же выбор...
Ибо все знали: что толку от правды? Он ничего не мог сделать. И не имел права делать.
Путь, по которому он шел, не прощал ни малейшей ошибки.
И он сам молчаливо принял этот путь, выбранный для него другими. Он трусливо предпочел бегство, убеждая себя, что ничего не происходит.
Нужно лишь подождать, пока придет успех, и тогда всё наладится...
Пока слова слуг императрицы, фраза за фразой, не вонзились в его сердце подобно острым лезвиям. Наконец всё, от чего он бежал, предстало перед ним в кровавой наготе, заставив взглянуть правде в глаза. Оказалось, юноша вынес гораздо больше страданий, чем он мог себе вообразить... Что толку теперь убивать этих людей? Ничего уже не вернуть.
Юноша претерпел столько обид, но в одиночку проглотил всю боль. Он никогда не жаловался, никогда не упрекал, являя государю лишь светлую свою сторону. Он знал: император не волен поступать по своей прихоти, и признание лишь принесло бы тому мучительное чувство вины, не имея иного смысла...
Он не хотел, чтобы любимый страдал, и потому предпочел нести это бремя один.
Он сопровождал его в этой бесконечно долгой ночи.
Он сжег свою жизнь лишь для того, чтобы дать его сердцу пристанище, чтобы император мог продолжать идти вперед, не оглядываясь.
А он... он позволил ему сгореть в пожаре дворца Фэнъу. Не осталось даже шанса на искупление или спасение.
Сяо Люй не мог простить себя.
Он сам был источником всех бед в трагической судьбе юноши.
Не будь его — род Жун не был бы истреблен, Жун Сюань не томился бы во дворце и не встретил бы такой конец...
Но юноша ни разу не упрекнул его. Даже перед лицом смерти он оберегал подаренную им подвеску. Не ждал ли он до последнего мгновения, что тот придет и спасет его?..
Стоило Сяо Люю закрыть глаза, как он видел юношу, молящего о помощи, но бескрайнее море огня, словно непреодолимая бездна, разделяло их. Он беспомощно смотрел, как жизнь юноши гаснет в пламени, и не мог приблизиться ни на шаг...
Бесчисленное множество раз в полуночных снах Сяо Люй спрашивал себя: если бы в тот день он не толкнул дверь в дворик персиковой рощи?..
Если бы в тот день, невзирая на просьбы юноши, он силой выслал его из столицы?..
Было бы всё иначе?
Увы, жизнь не дает возможности начать всё сначала.
Пожелав удержать крупицу нежности, он в итоге погубил всё, не оставив после себя ничего.
За мгновение корыстного счастья он заплатил непомерно дорогую цену.
Прошло пятьдесят лет.
Сяо Люй стал истинным владыкой процветающей эпохи. Больше никто не мог заставить его терпеть унижения или идти на компромиссы. У него было всё, но в тишине ночи бессильное отчаяние неизменно захлестывало его.
Он так и не сумел защитить того, кого любил.
Он был проигравшим.
Теперь он состарился, волосы его побелели, тело одряхлело. Но образ юноши в его памяти навсегда застыл в тот самый миг — самый чистый и искренний. Ему так хотелось лично сказать ему: «Смотри, я исполнил всё, о чем говорил тебе прежде. Я стал мудрым правителем, чье сердце принадлежит подданным. Я вернул этому миру мир и покой. Я сделал так, чтобы старикам было на что опереться, а детям — на кого положиться. Я даровал твоему роду Жун славу, что будет жить в веках...»
«Видишь ли ты мои деяния?»
«Но лишь одного я так и не смог исполнить — быть с тобой открыто, сделать так, чтобы ты был рядом и видел все красоты этой земли».
«Я не сумел уберечь тебя. Заставил ждать меня слишком долго...»
Сяо Люй закрыл глаза. Он думал, что его долгая жизнь наконец подходит к концу, но, открыв глаза вновь, обнаружил себя пробудившимся в Небесном Дворце.
Оказалось, он был не просто Сяо Люем, государем страны Наньюэ, но и Императором Хуаланем в Небесном царстве.
Вся та долгая жизнь, которую он прожил, была лишь случайным кругом перерождения (4) во время его медитации и постижения Дао. Семьдесят с лишним лет для него, обладающего долголетием в сотни тысяч лет, были не более чем мимолетным мгновением. Жизнь смертного столь коротка, а все её страсти и привязанности подобны дыму — казалось бы, в ней нечего хранить...
Будучи Небесным Императором, почитаемым божеством, он тем более не должен был тосковать по земной любви.
Хуалань знал, что должен отпустить это.
Он больше не был Сяо Люем. Жун Сюань давно переродился, и цепляться за прошлое было бессмысленно. Но... в глубине души затаилась крупица горечи.
«Любить и не иметь возможности обладать» — вот каков был этот вкус на самом деле.
Должно быть, такова была цена его постижения Дао.
Принадлежа к роду драконов, Хуалань с самого рождения стоял на вершине мироздания. Его путь к божественности был гладким, он не ведал земных страданий и не понимал человеческих чувств.
Возможно, путь этот был слишком легок — а когда чаша полна, она переливается через край; в его Великом Дао зияла брешь. Он не мог продвинуться дальше, пока не совершил это путешествие в мир людей. Там он осознал многое из того, чего не понимал раньше, прочувствовал то, что было ему неведомо... Небесный закон открыл ему: у всех живых существ в трех мирах есть свои изъяны. Не зная горечи утраты, как познать ценность обладания? Даже став богом, ты столкнешься с тем, чего не сможешь получить, как бы ни желал.
Это и было тем, чего он не мог получить.
Есть чувства, которые нельзя забыть просто по желанию, нельзя отбросить по своей воле. Получая что-то одно, ты непременно теряешь другое.
Идя вперед, ты неизбежно что-то упускаешь, и эти утраты становятся вечными, неизгладимыми следами на твоем жизненном пути.
Хуалань вернулся в мир смертных и забрал ту самую погребенную яшмовую подвеску. Он всё-таки поддался оковам чувств.
Порой Хуалань вспоминал былое: кем стал тот юноша теперь, как живет? Не раз он порывался разузнать это, но юноша уже переродился, у него была новая жизнь и, возможно, новая любовь. Как мог он, император, вмешаться и разрушить чужой круг сансары лишь ради удовлетворения собственной прихоти?
Он не мог совершить ту же ошибку дважды.
«Ты давно забыл меня».
«Но это неважно. Память об этом сберегу я».
Эти чувства не исчезали с годами — напротив, они зрели, словно старое вино, становясь со временем лишь гуще и крепче.
Горькое на вкус, оно проникало в самое сердце, оставляя долгое, бесконечное послевкусие.
Оно въелось в саму его суть.
Хуалань создал в Небесном Дворце запретное место, в точности повторяющее поместье семьи Жун. Тихий, уединенный уголок. Он взял десятитысячелетнюю яшмовую эссенцию и создал марионетку, собственноручно вырезав каждую черту лица — точь-в-точь как у того юноши. Марионетка, совсем как тысячу лет назад, должна была улыбаться ему всякий раз, когда он входил во дворик, и произносить:
— Ваше Величество, вы пришли.
Этого было достаточно.
Это была тайна, о которой не знал никто.
Хуалань часто беседовал с «юношей», рассказывал ему о делах внешнего мира. Тот всегда терпеливо слушал, храня молчание. Хуалань понимал, что это лишь бездушная кукла, которая не смыслит его слов и не даст ответа... Но ему было всё равно. Минула тысяча лет, но во всех мирах то место, где был юноша, навсегда осталось запретной зоной в его сердце, куда не было доступа никому другому.
Поэтому в тот день, когда он давал пир для небожителей и осознал, что кто-то проник в его запретное место, он был в такой ярости.
Впервые с момента возвращения в божественный сан он ощутил жажду убийства.
Хуалань смотрел на неразумного воришку. Этот наглец даже не подозревал, какую роковую ошибку совершил.
Но в тот миг, когда император уже готов был нанести удар, юноша пал ниц, поднял голову и посмотрел на него. Его глаза покраснели, и он с упрямством и затаенной болью выдохнул:
— Ваше Величество...
Дыхание Хуаланя перехватило. Столкнувшись с этим чистым, ясным взглядом, он внезапно не смог пошевелиться.
В то мгновение показалось, будто его любимый юноша вернулся к жизни прямо перед ним.
П.п:
(1) «Пользоваться мощью тигра» — отсылка к идиоме «лиса пользуется могуществом тигра», означающей человека, который запугивает других, прикрываясь чужой властью.
(2) Стража (шичэнь) — традиционная мера времени, равная двум часам. Три стражи — шесть часов.
(3) Цунь — китайский дюйм (ок. 3,3 см).
(4) Круг перерождения /渡劫 (dùjié) — прохождение через испытания в мире смертных для достижения высшего уровня духовного развития в даосизме.
http://bllate.org/book/14377/1420599
