— Как там снаружи? — спросил Цзян Хэн. — Они ворвутся?
Сян Чжоу задумался:
— Трудно сказать. Позже мне надо будет...
Снаружи послышались шаги.
Сян Чжоу поднял платок на лицо и собрался подняться, но Цзян Хэн тут же удержал его, показывая, что все в порядке. Проведя несколько лет во дворце Цзинь, он уже знал, чьи это шаги. И действительно, вскоре за дверью появился Чжао Цзе.
Увидев Сян Чжоу, он тут же положил руку на рукоять меча, но, почти сразу, узнал его и опустил руку.
— Опять ты, немой? — тон Сян Чжоу был спокойным, но Цзян Хэн уловил в нем какой-то скрытый смысл.
Цзян Хэн в замешательстве спросил:
— Вы знакомы?
Чжао Цзе не отреагировал, взглянул на Цзян Хэна и слегка поманил его пальцем, будто перестав замечать Сян Чжоу.
Цзян Хэн спросил:
— Ван зовет меня?
Чжао Цзе кивнул и ушел. Сян Чжоу сказал:
— Иди. В такое время рядом с Сыном Неба — самое безопасное место.
Он взял Цзян Хэна за руку, и они прошли по крытой галерее мимо сада в главный зал. Только сейчас Цзян Хэн заметил, что Сян Чжоу одет в черный костюм для ночной вылазки, который делал его похожим на гепарда во тьме, и одежда эта наполовину промокла от растаявшего снега.
— Хочу сказать тебе несколько слов, — Цзи Сюнь с трона, с улыбкой в глазах, посмотрел на Цзян Хэна и перевел взгляд на Сян Чжоу, лицо которого было закрыто маской. Казалось, его совсем не интересовало, кто это такой. Он только спросил его:
— Могу ли я поговорить с сановником Цзяном наедине?
Сян Чжоу кивнул и сказал Цзян Хэну:
— Я пойду проверю Гэн Шу, может, найдется способ отбить вражескую армию.
Цзян Хэн отпустил его большую теплую ладонь и с тревогой проговорил:
— Будь очень осторожен.
Сян Чжоу снова улыбнулся, потрепал Цзян Хэна по голове и ушел.
Чжао Цзе словно ждал, когда Сян Чжоу выйдет, и, как только тот развернулся, вышел плечом к плечу с ним.
В зале было жарко от растопленных жаровен, но лицо Цзи Сюня было бледным.
— Охранник твоей семьи? — спросил Цзи Сюнь.
Цзян Хэн покачал головой:
— Друг моей матушки.
Цзи Сюнь тихо проговорил:
— Если пришел в такое время, значит, очень хороший друг.
— Да, — Цзян Хэну хотел рассказать, что после того, как они ушили из Сюньдуна именно Сян Чжоу защищал их, но подумал, что Цзи Сюнь наверняка позвал его по важному делу, и не стал отвлекать его.
Он заметил, что на столике перед Цзи Сюнем лежал маленький сверток из желтой ткани, размером с ладонь, которого, кажется, он раньше не видел.
Цзи Сюнь помолчал немного, а затем в пустом зале серьезно произнес:
— Цзян Хэн.
У Цзян Хэна вдруг возникло нехорошее предчувствие.
— Подойди, возьми это.
— Что это...? — в тревоге спросил Цзян Хэн.
Цзи Сюнь ответил:
— Не бойся, подойди.
Цзян Хэн впервые в жизни поднялся по ступеням престола. Он подошел к столику Сына Неба и опустился на колени рядом с ним. Цзи Сюнь развернул желтый сверток и показал ему: внутри лежала тонкая печать размером с ладонь, три цуня в длину и ширину и один цунь в толщину. Она была черная и тяжелая.
— «Одно золото, два нефрита, три меча, четыре божественных трона». Это и есть «одно золото» — золотая печать Сына Неба, единственная во всем мире, — сказал Цзи Сюнь. — Если Лоян падет, возьми ее с собой, унеси, и пусть никто об этом не узнает.
Цзян Хэн: «!!!»
Он недоверчиво посмотрел на Цзи Сюня, который продолжал:
— Эта печать и Черный меч твоего отца сделаны из одного материала — выкованы три тысячи лет назад из метеоритного железа, упавшего с неба. Хотя ее называют «золотой печатью», она не из золота и не из нефрита. Кроме Черного меча, ничто не может повредить ее.
— Нет, не могу, — Цзян Хэн осознал, что это реликвия империи, символ великой Цзинь и даже всей Поднебесной, легитимности правящей династии!
— Возьми, — тихо сказал Цзи Сюнь. — Это миссия, которую я доверяю тебе, Цзян Хэн.
Цзян Хэн наконец осознал серьезность положения. Может быть, все, что говорилось раньше, было лишь самообманом, и этот молодой Сын Неба в свои двадцать девять лет в глубине души яснее всех понимал, что эпоха династии Цзинь подошла к концу.
Цзи Сюнь снова завернул печать в желтую ткань и смотрел, как Цзян Хэн прячет ее. В глазах Цзян Хэна стояли слезы, он был в растерянности:
— Куда мне ее отнести?
— Как хочешь, — сказал Цзи Сюнь. — Если боишься, что не сможешь ее сберечь, можешь найти безлюдное место и бросить на дно озера или всегда носить с собой. Цзян Хэн, обещай мне, что будешь использовать только свои глаза, чтобы смотреть на этот мир.
Цзян Хэн замер, глядя на Цзи Сюня.
Цзи Сюнь:
— ...В эпоху великой борьбы Путь правителя теряет значимость. Соперничество пяти царств обрушило на народ Поднебесной бедствие бесконечных войн. Но я верю, что однажды найдется тот, кто положит конец этой смуте. Тогда ты сможешь вручить ему золотую печать Сына Неба.
Цзи Сюнь вздохнул и встал:
— Люди царства Ин замкнуты и самодовольны, Лян — высокомерны, Чжэн — жестоки, Дай — безрассудны...
— ...Люди Юн воинственны и бессердечны.
Услышав эти слова, Цзян Хэн не смог сдержать слез. Этот Сын Неба, хоть и не мог покидать стен дворца Лояна, никогда не оставлял забот о защите Поднебесной.
— Народ, — тихо продолжил Цзи Сюнь, — слишком долго страдает. Может, я ошибаюсь и сужу неправильно... Но... если среди пяти царств найдется тот, кто сможет следовать Пути правителя, он не обязательно должен быть совершенным мужем, потому что никто не совершенен. Когда ты отыщешь его, вручи ему золотую печать Сына Неба от моего имени, пусть объединит Поднебесную и вновь поведет за собой эти расколотые горы и реки.
— Обещай же мне, — тихо сказал Цзи Сюнь. — Обещай мне это, сановник Цзян. Твой путь еще долог.
Цзян Хэн, сдерживая рыдания, проговорил:
— Да, мой ван.
Затем, собравшись, добавил:
— Я буду охранять эту вещь ценой своей жизни.
Цзи Сюнь улыбнулся:
— Этого не нужно. В конце концов, это всего лишь вещь. Что может быть важнее твоей жизни?
Цзян Хэн посмотрел на Цзи Сюня, и тот продолжил:
— Считай это просто моим последним, прекрасным желанием. Возможно, пройдут сотни лет, а такой человек так и не появится...
— Обязательно появится, — решительно тряхнул головой Цзян Хэн. — Обязательно!
Цзи Сюнь взглянул на Цзян Хэна, чуть улыбнулся и сказал:
— А если нет, и однажды у тебя появится возможность, и ты не испугаешься бурных волн этой эпохи великой смуты, тогда возьми золотую печать и сам стань ваном, и это тоже неплохо. Когда они обнаружат, что «легитимность», за которую они бились не на жизнь, а насмерть, оказалась в твоих руках... Картина будет довольно забавной.
Цзян Хэн: «...»
***
На городских стенах Лояна.
Сян Чжоу, Чжао Цзе и Гэн Шу всматривались вдаль.
Сян Чжоу пробормотал:
— Я не могу принять решение. Главнокомандующий армии Лян — Шэнь Чжо, тот самый, который известен своим выдающимся боевым искусством; под его началом множество преданных воинов. Армию Чжэн ведет лично наследный принц Лин, а он... Ай, ладно... я просто действительно не слишком уверен, что это возможно.
Чжао Цзе сделал непонятный жест, а Гэн Шу расшифровал:
— Он спрашивает, какие шансы.
Сян Чжоу промолчал. Даже в обычное время убийство командующего — дело очень непростое, и требует большой осторожности, не говоря уже о военном положении, когда обе стороны настороже и ставки усиленно охраняются.
— Каким бы высоким ни было его боевое искусство, он всего лишь человек. Шансы есть, — мрачно проговорил Сян Чжоу. — Вот если бы здесь был Ло Сюань, все было бы по-другому.
Гэн Шу не спрашивал, кто такой Ло Сюань, и не удивлялся, что Чжао Цзе и Сян Чжоу знают друг друга; он все пытался придумать какой-то способ, по крайней мере зная, что Цзян Хэн с Цзи Сюнем в безопасности.
— Может, и они сами захотят убить командующего армией противника? — Гэн Шу предложил новый план, вдохновленный словами Цзян Хэна. — Не обязательно пытаться решить вопрос одним махом, можно спровоцировать их на отступление.
Чжао Цзе покачал головой, показывая, что это невыполнимо.
— Они готовятся к наступлению, — сказал Сян Чжоу. — Начали строиться.
Чжао Цзе достал свисток и уже собрался подуть в него.
— Погоди, — сказал Сян Чжоу. — Я кое-что вспомнил.
— Если попытка убийства провалится, — продолжил он, — я сделаю все возможное, чтобы выжить и вернуться. Тогда бегство из Лояна останется единственным вариантом. Я помню, по дороге в город мы проходили одно место... ущелье на севере гор Линшань. Можем ли мы попробовать так?
Чжао Цзе тут же вспомнил о нем, снял со стены карту и разложил ее на столе в дозорной башне.
Гэн Шу сказал:
— Дорога в ущелье узкая и длинная, ее легко оборонять и трудно атаковать, действительно хорошее место для решающей битвы.
Затем он вздохнул и нахмурился:
— Но есть и слова: «время не так важно, как местность; местность не так важна, как люди [1]». У нас действительно слишком мало воинов.
[1] «время не так важно, как местность...» Отсылка к цитате из «Мэн-цзы» (孟子): 天时不如地利，地利不如人和。 Букв. «Благоприятное время не так важно, как выгодная местность; выгодная местность не так важна, как единство среди людей».
Чжао Цзе на мгновение задумался, затем посмотрел на Сян Чжоу. Сян Чжоу сказал:
— Не обязательно. Если убийство удастся, у нас еще будут шансы на победу.
Чжао Цзе сделал руками жест опрокидывания, а затем провел по карте линию, куда надо заманить врага. Гэн Шу словно увидел проблеск надежды:
— Точно. Можно рискнуть.
Сян Чжоу очнулся и сказал:
— Устроить лавину, чтобы остановить врага? Но сейчас недостаточно горючего масла, чтобы обрушить скалы ущелья гор Линшань, нужно...
Гэн Шу поднял голову и посмотрел на старинный колокол, висящий неподалеку на воротах города.
Все трое замолчали.
— Мы должны действовать быстро, — сказал Гэн Шу. — Единственное, о чем я беспокоюсь, это Хэн-эр...
Сян Чжоу ответил:
— Не волнуйся, сейчас он в безопасности.
Но на лице Чжао Цзе по-прежнему была тревога. Гэн Шу, прослужив под его началом больше года, уже примерно мог догадаться, о чем он думает — у Чжао Цзе оставались сомнения, но непонятно, в чем именно.
— Армии государств Чжэн и Лян уже начали движение, — пробормотал Гэн Шу. — Кажется, они получили какую-то весть. Что заставило их выступить?
Войска за стенами города уже выдвинулись к Лояну. Их единственная прежняя надежда рухнула. Основные силы пехоты двух армий растеклись, окружив город.
Сян Чжоу проговорил:
— Войска царств Ин и Дай, наверное, на подходе; армия Юн скоро ворвется в Лоян. Сейчас тот, кто захватит Сына Неба, сможет держать его в заложниках и повелевать Поднебесной... Нужно действовать быстро, у нас нет времени.
Гэн Шу посмотрел на Сян Чжоу, тот кивнул, несколько раз кашлянул, надел на левое запястье стальной наруч и ушел.
Чжао Цзе подул в свисток, собрал всех оставшихся у него гвардейцев и приготовился открыть городские ворота для вылазки, чтобы отвлечь внимание и прикрыть этого убийцу, чтобы он мог успешно проникнуть в тыл и убить двух командующих армиями противника.
— Получится или нет, — провожая Сян Чжоу по городской стене, сказал Гэн Шу, — сегодня ты войдешь в историю. Сян Чжоу, береги себя.
Сян Чжоу улыбнулся ему:
— Твой отец — вот кто настоящий герой, а я всего лишь пена на волне времени.
Сказав это, Сян Чжоу раскинул руки, словно птица, парящая между небом и землей, прыгнул вниз с высоты и исчез в ночи.
***
Четвертая стража [2].
[2] «Четвертая ночная стража» – с 1:00 до 3:00.
Цзян Хэн, облокотившись на столик Сына Неба, клевал носом, его глаза слипались, но звуки разгоревшейся далекой битвы, донесшиеся словно с края мира, разбудили его.
Он вскинул голову. Крики и звуки боя становились все ближе.
«Проломили стены?! — подумал Цзян Хэн. — Как так быстро?»
— Сюда! Скорее, все сюда! — тут же закричал Цзян Хэн.
— Не кричи, — спокойно сказал Цзи Сюнь. — Я отпустил всех слуг из дворца.
Цзян Хэн замолчал. Крики, звуки убийств наполнили этот древний тысячелетний город. Впереди, позади, даже в далеких горах Линшань и над пригородных полями за стенами города — грохот и звон стали сотрясали воздух, неумолимо приближаясь к ним.
— Сановник Цзян, умеешь ли ты играть на цине? — вдруг спросил Цзи Сюнь.
— Умею... немного, — вспомнив, как играл с Гэн Шу, ответил Цзян Хэн.
Цзи Сюнь сказал:
— При жизни твой отец был лучшим убийцей Поднебесной и лучшим циньши Поднебесной. Должно быть, ты тоже унаследовал его мастерство.
Цзян Хэн ответил:
— Стыдно признаться, но матушка не позволяла мне изучать боевые искусства и игру на цине, я пробовал только чуть-чуть.
— Не страшно, — ответил Цзи Сюнь. — Мне вдруг захотелось послушать цинь; я уже очень давно его не слышал. В углу зала в сундуке лежит цинь, который когда-то Чжунни [3] подарил моему деду. Принеси его.
[3] «Чжунни» (仲尼). Взрослое имя (цзы) Конфуция. Исторически, строго запрещалось в письменной и устной речи прямо употреблять имена предков императора или великих мудрецов, особенно Конфуция (вот такой высоты он достиг...) По идее, он должен был использовать почтительный псевдоним, Кун-цзы, например.
Здесь это явный литературный прием, который подчеркивает личные дружественные отношения прежнего правителя с Конфуцием; то, что мудрец воспринимается не как легенда или канон, а человек, с которым были дружественные отношения.
«Цинь, которым пользовался Чжунни!» — сердце Цзян Хэна взволнованно забилось. Крики и грохот окружившей их со всех сторон битвы показались ему уже не такими важными.
Он принес цинь, который оказался очень древним и простым на вид, с резным узором летящего феникса. Когда он провел пальцем по струнам, поднялось облачко пыли.
— Я... — замялся Цзян Хэн, — не знаю нот, и не знаю, какую мелодию хочет услышать ван...
— Любую, — ответил Цзи Сюнь. — Я почти двадцать лет не слушал цинь, и у меня нет особых предпочтений. Людям Поднебесной не хватает еды и одежды — как Сын Неба, я должен отказываться от музыки и танцев, скорбеть вместе со всеми подданными. По-настоящему радостных времен никогда и не было.
Цзян Хэн на мгновение задумался, тронул струны и заиграл единственную мелодию, которую знал.
— Ах, что за вечер сегодня... Лодку веду и река струится, — тихо и печально запел Цзян Хэн. В этом году ему исполнилось всего двенадцать, но он уже повидал слишком много.
— Ах, что за день сегодня... Плывем в одной лодке вдвоем с принцем.
С громким треском распахнулись двери зала. Чжао Цзе, весь в крови, с мечом в левой руке и винным кувшином в правой, шатаясь, ввалился внутрь. Цзян Хэн вздрогнул и хотел отложить цинь, подняться и поддержать его, но Цзи Сюнь сказал:
— Продолжай играть, не вставай.
Цзян Хэн замер, глядя на Чжао Цзе — тот, залитый кровью с головы до ног, смотрел на Цзи Сюня и улыбался.
Цзян Хэн впервые видел, как улыбается Чжао Цзе. У него была красивая улыбка.
Он взял столик и заблокировал им двери зала.
— Есть на горах деревья, есть у деревьев ветви, — продолжил негромко петь Цзян Хэн.
Чжао Цзе прошел в зал и вылил содержимое кувшина на пол. По залу распространился резкий запах горючего масла.
Цзи Сюнь спокойно смотрел на Чжао Цзе.
— Радуется сердце господину, но господин не знает, — Цзян Хэн тоже смотрел на Чжао Цзе: как он обходит по кругу ступени трона Сына Неба, и горючее масло растекается повсюду.
Наконец, он отбросил кувшин, положил свой меч на столик перед Сыном Неба, снял доспехи. Он расстегнул воинскую форму на груди и одной рукой обнял Цзи Сюня.
Цзи Сюнь склонился в его объятия и прижался к его груди.
— Иди, Цзян Хэн, — сказал Цзи Сюнь. — Спасибо тебе и твоему брату за эти дни. Небеса высоки, моря широки, ваша жизнь еще очень долгая.
Цзян Хэн встал, не отводя глаз от Цзи Сюня. Тот повторил:
— Возьми золотую печать и уходи. Тропинка от задних покоев ведет к подножию гор Линшань. Иди, найди своего брата. И не плачь. Ты уже взрослый.
Крики и звуки боя становились все ближе. Цзян Хэн, сдерживая слезы, кивнул и опустился на колени.
— Ван, пребывайте в покое, — дрогнувшим голосом сказал Цзян Хэн.
— Когда ван пребывает в покое, в Поднебесной воцаряется мир, — улыбнулся Цзи Сюнь. — Иди. Эпоха мира вернется, наступит день.
Цзян Хэн поклонился, вытер слезы, повернулся и ушел.
Чжао Цзе смотрел на Цзи Сюня в своих объятиях, его губы слегка дрогнули.
Цзи Сюнь улыбнулся и тихо напел:
— Ах, какой день сегодня... Удостоился плыть в одной лодке с принцем.
Взгляд Чжао Цзе был прикован к лицу Цзи Сюня, словно он ни на мгновение не мог отвести глаз.
В дверь зала несколько раз громко ударили, створки разлетелись, гвардейцы ворвались внутрь. Снаружи послышались крики:
— Армия Юн ворвалась в город! Ван! Генерал! Уходите...
Армия Юн в последний момент достигла стен Лояна. Три царства — Юн, Лян и Чжэн — с легкостью сломили оборону Лояна, и его улицы утонули в великом кровавом хаосе битвы, в котором невозможно было разобрать, где враг, а где друг.
Через открытые двери зала внутрь полетела туча стрел. Солдаты Лян, толкаясь, ворвались в зал.
Чжао Цзе, обнимающий Цзи Сюня, вместе с ним смотрел на открывшееся снаружи небо поверх их голов.
— Есть на горах деревья, есть у деревьев ветви, — с печальной улыбкой произнес Цзи Сюнь, глядя на своих подданных Поднебесной.
Чжао Цзе взял в руки светильник и бросил его на пол. Взорвалось и вспыхнуло бушующее пламя, словно взметнулось ввысь извивающееся тело длинного дракона!
Цзян Хэн поспешно уходил из императорского дворца. Позади раздался оглушительный взрыв, языки пламени поднялись над черепицей. Дворцовые постройки Лояна пылали среди кружащихся снежинок. Крыши, стены — пламя вырывалось со всех сторон, повсюду метались в панике воины.
Цзян Хэн застыл на месте. Стела из черного дерева, покрытая красным лаком... знамя императорской династии Поднебесной... Огонь ослепляющим столбом поднимался к небу.
Слоистые облака расступились, открыв текущую по зимнему ночному небу Серебряную Реку и яркое сияние семи звезд Сюаньу на северном небосклоне [4].
[4] «Слоистые облака расступились, показав семь ярко сияющих звезд Сюаньу...» Глубокая метафора.
Сюаньу (Черная Черепаха) — хранитель северной части небосвода, символ воды, зимы, связана с загробным миром и защитой усопших.
Зима — завершение (годичного) цикла.
Млечный Путь (Серебряная Река) — символ неизменного течения жизни/Дао; метафора нити, связующей эпохи.
Вся фраза символизирует завершение эпохи династии Цзинь, ее правителей, сменяющих друг друга; но это не конец, а переход к новому этапу истории. Метафора того, что сам Небесный хранитель с почтением (яркое сияние Сюаньу) раскрывает свои владения (зимние небеса очистились от облаков), чтобы принять под свою защиту дух последнего императора.
Цзян Хэн смотрел на пожар добрых четверть часа, пока до его сознания, наконец, не дошло, что случилось.
—Гэ? — тут же позвал он. — Брат!
Из темного угла донесся хриплый голос:
— Кого ты ищешь?
Цзян Хэн резко обернулся. В спешке покидая дворец, он не заметил, что в темноте среди множества пляшущих теней прячется убийца.
Только сейчас худощавая и высокая фигура вышла из темноты. Человек снял со своей головы бамбуковую шляпу и аккуратно отложил ее в сторону. Его лицо было обезображено ужасными шрамами, зловещими и пугающими.
— Ты придворный тайши, верно? — посмотрев на Цзян Хэна, спросил он.
Примечания
Сверток из желтой ткани
Желтый цвет ткани в эпоху Сражающихся царств еще не имел особого символического смысла.
Философия цветов и элементов уже активно формировалась, но еще не была официально регламентирована. Правители любого царства свободно могли выбрать любой цвет как символ правления. Например, первый император объединенного Китая после эпохи Сражающихся царств, Цинь Шихуанди, выбрал для своей династии черный цвет, символ воды, который как бы естественным образом «погасил» символ огня предыдущей императорской династии Чжоу. Кроме того, царство Чу, самый сильный противник Цинь, тоже активно использовало красный (огненный) цвет в своей символике.
К слову, южное Чу часто встречается в уся как дремучее царство варваров, извечных врагов Китая, земля самых темных и злобных магических практик, неизлечимых ядов, распущенных нравов, родина диких и отъявленных головорезов. Это связано с несколькими причинами.
Чу было отделено от срединного Китая непроходимыми горными хребтами, потом равниной, заболоченной из-за сезонных разливов Янцзы, и покрытой сетью рек и озер (туда позже ссылали неугодных чиновников), потом сама полноводная Янцзы. На юго-западе царства проходили ключевые отрезки будущего Великого Шелкового пути.
За счет территориальной труднодоступности и потока торговцев и путников из Центральной Азии там формировалась своя культура и малопонятный в срединных землях диалект.
Религия Чу строилась на шаманских обрядах и поклонению духам природы, особенно воды, она была чуждой и настораживающей для систематизированного, регламентированного конфуцианства. Отсюда упоминания демонических обрядов, темных и запретных магических практик.
Болотистые малярийные земли служили домом для разнообразных земноводных, часто ядовитых, и насекомых, переносчиков малярии и болезней, к которым у северян не было иммунитета. Вот и легенды о страшных ядах гу.
Искусство и поэзия были более эмоциональными и чувственными, чем в северных регионах, поэтому считалось, что нравы южан вольные и распущенные.
На юго-западе царства активно велась торговля с торговцами из Центральной Азии, развивалась металлургия, имели хождение непривычные для срединных царств продукты, ресурсы и технологии. Уже тогда на его границах происходили постоянные стычки с кочевыми племенами за контроль над этими землями.
Так что царство Чу было вполне процветающим, воинственным, со своей культурой, поэзией и философией, но при этом чуждым и непонятным для срединных царств, хотя многие элементы этой культуры после объединения Китая вошли в сокровищницу китайской цивилизации. Оно, разумеется, менее остальных было заинтересовано в слиянии с кем бы то ни было.
Термин «варварский» был скорее инструментом политической пропаганды и отражением неприятия новых направлений развития со стороны более традиционных срединных царств.
Возвращаясь к цветовой символике, ее регламентирование постепенно началось только после объединения Китая, примерно с династии поздней Хань. Ритуальное значение она начала иметь при династиях Суй и последующей Тан. Позже первый император Мин, Чжу Юаньчжан (император Хунъу), издал множество указов, детально регламентировавших для каждого сословия цвета и фасон одежды, головных уборов; стен, колонн и черепицы на крыше. Нарушение считалось узурпацией власти и наказывалось очень строго.
http://bllate.org/book/14344/1270580
