Когда спустились сумерки, Цзян Хэн и Гэн Шу занялись ужином — очистили рыбу от чешуи, сложили ее в железный котелок, разожгли костер и сварили рыбную похлебку. Сян Чжоу, сидя чуть в стороне, налил два полных бокала вина и один из них поставил перед Цзян Чжао.
Гэн Шу с обычным выражением лица сказал брату:
— Я сам, не порежь себе руки.
Цзян Хэн сидя вплотную к Гэн Шу, с улыбкой рассказывал ему, как ловил эту рыбу и как Сян Чжоу помогал ему.
Гэн Шу обернулся на госпожу Чжао и Сян Чжоу. Те двое сидели поодаль от костра, не разговаривая, и смотрели на спину Цзян Хэна.
— Тайная техника «Разбитая яшма» хорошо подходит мечу Небесная Луна, — издалека сказала госпожа Чжао. — Но ты мужчина, и не сможешь ее изучить. Тайную технику Черного меча тренировать нужно постоянно, запускать нельзя.
— Я понял, — Гэн Шу знал, что эти слова, естественно, были напоминанием ему.
— Тайная техника «Разбитая яшма»? — с улыбкой переспросил Цзян Хэн.
— Лучше разбиться, как яшма, чем сохраниться, как черепица[1], — равнодушно ответила госпожа Чжао. — У твоей мамы именно такой характер, думаю, ты давно мог это понять.
[1] «Лучше разбиться как яшма...» — классическая идиома о том, что лучше ярко погибнуть, сохранив честь и достоинство, чем влачить существование ценой компромиссов. Также она созвучна с другой идиомой «яшма рассыпалась, аромат рассеялся» — о смерти девушки. Так что уже по названию можно предположить, что это техника для девушек-смертниц.
Цзян Хэн посмотрел на нее и подумал, что он частенько совсем ее не понимает.
— Цзян Хэн, — госпожа Чжао подозвала его жестом, — подойди ко мне.
— А? — Цзян Хэн, помыл руки и подошел.
Госпожа Чжао сказала, мягко глядя на него:
— Завтра мама уедет ненадолго.
— Куда? — с легким недоумением спросил Цзян Хэн. — Разве мы не едем в Лоян?
— Я вернусь в земли Юэ подлечиться, — ответила госпожа Чжао. — Гэн Шу отвезет тебя в Лоян. Пойдете прямо по этой дороге, и через три дня войдешь в столицу Сына Неба.
Цзян Хэн открыл было рот, собираясь ответить, что пойдет с ней, но, учитывая ее непреклонный характер, она наверняка не позволила бы; да еще, чего доброго, отвесила бы пощечину. Плач тоже бы не помог.
Поэтому он упрямо стоял перед ней и не говорил ни слова.
Госпожа Чжао сняла с пояса свой меч Небесную Луну и протянула Цзян Хэну:
— Возьми его. Когда предстанешь перед Сыном Неба Цзинь[2], покажи ему, он узнает этот меч. Поживите во дворце и подождите.
[2] «Сын Неба Цзинь». Сын Неба — верховный правитель империи, но влияния он не имеет, оставаясь лишь формальным ваном своего царства Цзинь, потому его и называют Сыном Неба Цзинь.
Цзян Хэн наконец ответил:
— Не хочу.
Не успел он договорить, как госпожа Чжао, как и ожидалось, занесла руку для удара. Но Цзян Хэн сдержался и не стал уклоняться, избегая боли, только слегка опустил голову и крепко зажмурился.
У костра воцарилась тишина.
Пощечина так и не обрушилась на него. Вместо этого прохладная ладонь госпожи Чжао легла на затылок Цзян Хэна и мягко притянула его к себе.
Она обняла сына правой рукой, а левую, в которой держала Небесную Луну, поднесла его к его шее, приставив к ней клинок, и тихо прошептала на ухо:
— Послушайся меня, Хэн-эр, не вынуждай маму убивать тебя...
С этими словами она негромко вздохнула и тихо произнесла:
— Мама все еще думает, не стоит ли просто забрать тебя с собой этим мечом, чтобы избавить от страданий. Тогда тебе не придется жить в этом мире и без конца мучиться.
Цзян Хэн совсем растерялся. За всю свою жизнь он никогда не видел мать такой нежной, но она говорила такие слова о жизни и смерти... Это очень напугало его.
— Мама... ты... когда вернешься?
Госпожа Чжао посмотрела сыну в глаза. Спустя долгое время она спокойно улыбнулась, и ее улыбка была безмятежной.
Жизнь такая долгая, и такая короткая одновременно... В этот миг ветер развеял облака, и последний луч солнца блеснув, погас за горами.
То была улыбка прощения, улыбка, свободная от забот. Цзян Хэн с удивлением обнаружил, что Сян Чжоу не обманывал его: когда мать улыбалась, в уголках ее губ появлялись неглубокие ямочки.
— Три года, — приподняв бровь, беспечно ответила госпожа Чжао. — Жди. Когда будешь во дворце правителя Цзинь, учись прилежно — через три года я проверю твои успехи.
— Так долго? — слезы навернулись на глаза Цзян Хэна. — А я смогу навестить тебя?
— Нет, — серьезно, снова обретя свой высокомерный вид, ответила госпожа Чжао. — Ты знаешь о моей болезни. Если бы не господин Гунсунь, эта жизнь была бы для меня сейчас не более, чем обуза. Если ты сейчас заплачешь, значит, накликаешь на меня раннюю смерть. Подумай об этом хорошенько.
Цзян Хэн не смел ронять слезы. Решения, принятые матерью, никогда не допускали его возражений, какой смысл был плакать? Она все равно уйдет.
— Гэн Шу, — снова сказала госпожа Чжао.
— Понял, — Гэн Шу перевернул жареную рыбу, посыпал солью и жестом показал Цзян Хэну, чтобы тот налил госпоже Чжао рыбной похлебки.
Тем вечером Цзян Хэн все еще хотел поговорить с матерью подольше, но госпожа Чжао намеренно игнорировала его. Сначала она выпила вина, затем несколько раз откашлялась, наклонившись над миской, и в тусклом свете костра стало видно, что похлебка стала алой от крови.
Она выплеснула суп на землю, поднялась, ушла в дом, следуя привычному распорядку этих дней, и легла спать.
Цзян Хэн по-прежнему спал вместе с Гэн Шу, укрывшись рваным стеганым одеялом. Рядом он положил Небесную Луну, меч госпожи Чжао. Едва забрезжил рассвет, его разбудил легкий шум.
В утренних сумерках Сян Чжоу запрягал лошадь в повозку, а госпожа Чжао, стоя перед повозкой, оглянулась и взглянула на Цзян Хэна.
Он стоял на утоптанной дороге и закричал:
— Мама! Мама!
— Вернись! — резко крикнула ему госпожа Чжао с покрасневшими глазами, затем, не обращая на него больше внимания, поднялась в повозку.
Сян Чжоу издалека сказал:
— Гэн Шу! Забери его!
— Мама! — Цзян Хэн бросился бежать за повозкой.
Повозка понеслась прочь, обдаваемая весенним ветром. Цзян Хэн бежал за ней, а Гэн Шу погнался за ним.
В конце концов Цзян Хэн совсем выбился из сил, и только стоял, глядя, как повозка исчезает в конце дороги.
Гэн Шу догнал его, взял за руку и обнял. Весенний холод еще пробирал до костей, и Цзян Хэн дрожал всем телом в объятиях Гэн Шу.
В повозке госпожа Чжао рыдала, словно сердце ее разрывалось на части, а из уголков ее рта стекали кровавые ручейки.
— Н-но! — Сян Чжоу без слов подгонял лошадь. Повозка свернула на дорогу, ведущую обратно на юг, к Юэ.
Вдоль дороги цвели персиковые деревья, вдали, у подножия горных хребтов, снег уже полностью растаял, кукушка возвещала конец зимы, и весенний ветер гулял над полями.
Если ехать отсюда на юго-восток, прочь от границ Центральных равнин, цветы персика сменят цветы абрикоса, после них землю укроют цветы груши, белые как снега; а в день, когда сияние и этих цветов растает, останется цветущая туми. Там зеркальная гладь озера Цзинху сливается с лазурью небосклона, и кажется, что облака плывут по озеру, а цветы, отражаясь в воде, парят в небесах.
Когда-то она так же сидела с Цзян Цин на корме лодки, плывущей по озеру. Под дном лодки было бездонное синее небо, словно она скользила через белые слоистые облака по лазурному небосводу.
Гэн Юань стоял на берегу Цзинху в черных одеждах и смотрел вдаль на Цзян Чжао. Его глаза сияли словно звезды, такие же лучистые, как у Гэн Шу.
— Есть на горах деревья, есть у деревьев ветви... — негромко пропела Цзян Чжао. — Ах, что же за вечер сегодня... плывем на лодке вдвоем с принцем...
Сян Чжоу перестал подгонять лошадь, и они медленно проезжали через раскинувшийся персиковый лес.
«Деревья персика так пышны и юны, так ярки их цветы в сиянии весны». В теплом воздухе кружились лепестки персиков, они влетали в повозку и ложились на одежды Цзян Чжао. В весеннем ветерке в уголках ее губ играла легкая улыбка.
Сознательно были убраны все скобки из отрывка, и сноски вынесены в конец…
[3] Юго-восток с древности ассоциируется в китайской культуре с разлукой и тоской. Это направление, в котором уходят, покидая дом и близких.
[4] «туми» (荼蘼) — розовая малина.
[5] «Цзинху» (镜湖), букв. «Зеркальное озеро» — озеро Цзяньху (鉴湖) на юге Китая (провинция Чжэцзян), известное своей чистой водой и зеркальной гладью.
[6] Цзян Цин (姜晴). «Цин», «солнечная» — то же имя, что и у Цин-эр (晴儿), похоже, это ее сестра… и, похоже, это любовный треугольник с углами из разбитого стекла…
[7] «Есть на горах деревья…». Лодочник, который пел песню принцу, родом из этих краев.
[8] «Деревья персика...» (桃之夭夭，灼灼其華) цитата из стихотворения «Пышный персик» (桃夭) из «Книги песен», «Песни царства Чжоу». Цветы персика — классическая метафора любви и романтических чувств, весна – метафора юности, расцвета.
***
Лоян, столица императоров Поднебесной.
Простояв тысячи лет, пережив тысячи бурь, эта цитадель Сынов Неба обветшала. Когда-то величие императорской столицы простиралось на весь мир, словно могучее сердце великана, качающее кровь для Поднебесной. Сейчас же, многие годы спустя, императорская столица под властью Сына Неба была похожа на состарившееся божество, считающее последние дни.
Стоя под древней печатью с надписью «Лои[9]», Цзян Хэн испытывал сложную гамму чувств. Это было похоже на лепешку, пролежавшую много лет: снаружи — плесень, внутри — давно изменившийся вкус. Он все еще упорно пытался уловить в этой надписи описанную в книгах силу «Пути Правителей», словно пытаясь обдирать кору с трухлявого дерева, по малым деталям восстанавливая былое величие.
[9] «Лои» (洛邑) — это самое древнее, первоначальное название Лояна (洛阳).
Перед городскими воротами стояла стела из черного дерева, покрытая красным лаком, на которой был выгравирован герб Сына Неба Цзинь, а ниже — четыре иероглифа: «Совершенное правление на века».
Наверху, над воротами, висел огромный древний колокол, служивший тысячи лет.
Он прошел через пошарпанные городские улицы, задерживаясь у редких открытых лавок, пытаясь по виду этих широких улиц представить прежний вид столицы. Высокие постаменты с барабанами в Запретном городе, заброшенные парки, улицы и переулки, по которым шли уставшие простолюдины...
— Он не должен быть таким, — разочарованно протянул Цзян Хэн.
— А каким должен? — спросил Гэн Шу. Он тоже никогда не бывал в Лояне, но для него любое место, кроме столицы Лян, Аньяна, было одинаковым. Однажды вечером по дороге в Сюньдун он лишь мельком увидел Лоян вдали, и все.
Цзян Хэн покачал головой.
— Куда нам теперь?
— Представимся императору Цзинь, — Гэн Шу притянул к себе Цзян Хэна, веля ему держаться ближе, и настороженно оглядел прохожих. — Не отходи далеко.
— А он нас примет? — из книг Цзян Хэн знал, что Сын Неба — человек, получивший Небесный Мандат, отец всех людей в Поднебесной, могучий владыка четырех морей, окруженный верными удельными князьями, повелитель десяти тысяч колесниц[10].
[10] «десять тысяч колесниц». Боевая колесница (乘), запряженная четверкой лошадей, с возницей, пехотой и лучниками, — мера военной мощи государства в Древнем Китае. Например, небольшое царство могло выставить в сражение около тысячи колесниц.
Когда Гэн Шу добрался до ворот императорского дворца в Запретном городе Лояна, оказалось, что их охраняет только двое старых стражников, настолько дряхлых, что, казалось, они едва могли держать свои алебарды. Они зевнули и лениво посмотрели на него.
Он показал меч, как ему велела госпожа Чжао. Стражник сказал: «Подождите», — и ушел.
Через какое-то время он вышел и пригласил их внутрь.
В императорском дворце Лояна царил сумрак. Хотя была середина дня, темные занавеси с четырех сторон закрывали половину света. Цзян Хэн увидел сидящего в зале молодого человека, и рядом с ним — еще одного юношу в военных доспехах. Оба разглядывали переданный Гэн Шу меч Небесную Луну.
— Тебя зовут Цзян Хэн? — спокойно спросил сидящий в кресле ближе к ним молодой человек.
Цзян Хэн поднял глаза и увидел, что у него красивое, но болезненно бледное лицо; он кутался в стеганое пао для ранней весны, а рядом с ним стояла жаровня с углями — признаки от рождения слабого здоровья.
— Как поживает Его Величество? — следуя полученным из книг знаниям, Цзян Хэн преклонил колени и поклонился этому молодому человеку и военачальнику. — Сколько раз вкушает пищу? Сколько часов почивает? Все люди Поднебесной без исключения почитают Сына Неба. Увидеть его в этой в этой жизни — величайшая честь.
Услышав его слова, молодой человек рассмеялся и взглянул на военачальника.
Тот сидел в тени, и его лицо было неразличимо, словно повелитель ночи, наблюдающий из темноты, в то время, как Гэн Шу был похож на юного орла. Один напротив другого, они скрестили взгляды сквозь густые тени от черных пологов на окнах императорского дворца, слегка колыхавшихся от весеннего ветерка.
— Давно я не слышал таких речей, — сказал сидящий молодой человек. — Его Величество пребывает в здравии, нет причин для тревог. Вкушает пищу дважды в день, и пищи — одна бамбуковая корзина. Почивает в положенное время, без болей и недугов.
Цзян Хэн, стоя на коленях, вздохнул, выражая облегчение.
— Где же Сын Неба? — спросил Гэн Шу. — Мы пришли увидеть его.
Цзян Хэн уже хотел взглядом остановить Гэн Шу — Сын Неба, несомненно, отдыхает, — но неожиданно молодой человек ответил:
— Я и есть Сын Неба, Цзи Сюнь.
Он смотрел на Цзян Хэна, и с поощряющим жестом спросил:
— Сколько лет этому цзину[11]?
— Девять.
[11] «Цзин» (卿) — обращение к подданному высокого ранга, выражающее особое расположение правителя. Это обращение показывает, что госпожа Чжао имеет высокий статус при дворе, что, соответственно, переносится и на сына. Кроме того, уважение к ней, очевидно, велико, раз к ее сыну обращаются как к взрослому сановнику.
В воображении Цзян Хэна Сын Неба должен был быть величественным, достопочтенным старцем с седой бородой до пояса. А на самом деле он оказался таким молодым?!
Цзи Сюнь взглянул на стоящего рядом военачальника, но тот ничего не сказал. Тогда Цзи Сюнь протянул ладонь, провел ею по клинку Небесной Луны и тихо сказал:
— Нелегкая доля... Дитя Гэн Юаня, а тебе сколько лет?
— Одиннадцать, — Гэн Шу подошел к Цзян Хэну и, встав рядом с ним на колени, продолжил: — Мою матушку звали Нэ Ци[12].
[12] «Нэ Ци» (聶七), букв. «Нэ-седьмая».
— Тебе следует сменить имя, — пробормотал Цзи Сюнь. — Иначе в Поднебесной будет слишком много желающих убить тебя. Тебе нельзя больше носить фамилию Гэн.
— Имени в пути не меняю, — холодно ответил Гэн Шу, — достигнув места, не меняю фамилии[13].
[13] «Имени в пути не меняю...» (行不更名，坐不改姓) — крылатая фраза героев уся, которые, даже окруженные врагами, не скрывают имени. Отражение кодекса чести ся (странствующих героев) — прямота и бесстрашие, готовность нести ответственность за поступки, верность своему слову и своему имени.
Цзи Сюнь снова рассмеялся, и тут же Цзян Хэн воскликнул:
— Ван, осторожно!
Цзи Сюнь задел пальцем лезвие Небесной Луны, и от одного легкого прикосновения потекла пугающая алая струйка крови.
— Рана Сына Неба — скорбь для Поднебесной, — Цзян Хэн в испуге хотел было броситься вперед, чтобы осмотреть рану, но услышал из тени звук вынимаемого из ножен меча военачальника.
Цзян Хэн не посмел больше двигаться и смиренно остался на коленях. Цзи Сюнь продолжил:
— Ничего страшного. Раз твоя мать — Нэ Ци, что плохого в том, чтобы взять ее фамилию? Пять лет назад ваш отец своей игрой на цине потряс Поднебесную, и четыре царства жаждут взыскать кровавую цену с его потомков. Если ты погибнешь, некому будет защищать твоего младшего брата. К чему упрямиться?
На этот раз Гэн Шу не стал упираться. Цзян Хэн по некоторым намекам из слов матери уже мог кое-что смутно предположить, но расспрашивать не стал, а только взглянул на Гэн Шу.
Цзи Сюнь беспечно промолвил:
— Жалую тебе новое имя...
Гэн Шу перебил:
— Если уж обязательно менять имя, я хочу называться Нэ Хай[14].
[14] «Хай» (海) — «море», метафора бескрайней мощи и глубины. Если добавить значение фамилии его матери «Нэ» (聶 ) — «очень тихий шепот, на ушко», то имя намекает, что под маской спокойствия скрывается огромная сила.
Цзи Сюнь не стал возражать:
— Пусть будет Нэ Хай. Что касается Цзян Хэна... Почти никто не знает о твоем происхождении, а из тех, кто знает, живы... кроме твоей матушки, лишь мы двое, да Сян Чжоу, так что менять не нужно.
— Я понял, — ответил Гэн Шу.
Цзи Сюнь сказал:
— В прошлом Мы были обязаны дому Цзян, а ныне получили поручение от госпожи Чжао, и должны хорошо к вам относиться. Лоян — теперь ваш дом. Генерал Чжао будет охранять вас двоих, так что вам больше не нужно тревожиться и бояться.
— Десять тысяч лет моему вану! — почтительно поклонился до земли Цзян Хэн.
Тут генерал наконец поднялся, вышел на свет и с высоты своего роста бросил на них взгляд. Цзян Хэн встал, и с Гэн Шу последовал за ним, покидая главный зал.
Гэн Шу хотел попросить у Цзи Сюня обратно Небесную Луну, но Цзян Хэн дернул его за рукав: Сын Неба Цзинь все еще задумчиво разглядывал меч, и сейчас мешать ему не стоило. Все можно будет не спеша обсудить и обо всем расспросить позже.
Одного цепкого взгляда Гэн Шу хватило, чтобы понять, что генерал — в своей парадной форме. Он был высоким и худощавым, во взгляде читалась едва уловимая холодная кровожадность, у него были крепкие запястья и сильные пальцы, словно у хорошо натренированного убийцы. На поясе висел жетон с двумя иероглифами: «Чжао Цзе[15]». Видимо, это и был главный военачальник, охранявший Сына Неба Цзи Сюня.
[15] «Чжао Цзэ» (趙竭). Даже в именах опять противопоставление Гэн Шу и этого персонажа.
«Чжао» — древняя аристократическая фамилия. «Цзэ» (竭) — истощать/исчерпывать (или исчерпаться самому) до крайнего предела. Очевидное противопоставление имени «Хай» — «океан/море».
Имя, возможно, указывает на исключительную преданность генерала: что он — последняя опора совсем потерявшего влияние императора и будет служить ему до самого конца. Но, может быть, и наоборот — будет тем, кто вытянет из династии последние капли жизни и забьет последний гвоздь в крышку гроба.
Тот молча проводил их до Западного дворца, указал на покои внутри, затем своим длинным пальцем обвел круг, давая понять, что это их владения, и они могут распоряжаться ими по своему усмотрению.
— Ты немой? — вдруг спросил Гэн Шу.
Чжао Цзе обернулся, взглянул на Гэн Шу, и в этот миг Цзян Хэн интуитивно ощутил опасность, но только собрался позвать Гэн Шу, а Чжао Цзе уже слегка кивнул и ушел.
Когда дети остались наедине в огромных, холодных и пустынных покоях, они молча переглянулись.
— Теперь это наш новый дом, — сказал Гэн Шу.
Все произошло слишком быстро, и Цзян Хэн никак не мог прийти в себя. Этот долгий путь в тысячу ли внезапно подошел к концу.
— Да... да... — сказал Цзян Хэн. — Нам есть где жить.
Их дни скитаний, ночевок под открытым небом без крыши над головой закончились так внезапно, что Цзян Хэну казалось, будто он во сне.
Гэн Шу с облегчением вздохнул и осмотрел высокие стены вокруг. Теперь никто не узнает, кто он и где скрывается, и у братьев не будет преследователей, жаждущих мести.
Он вошел в покои, бросил на пол свой рваный узелок и сказал:
— Сначала отдохнем. Эта дорога в тревогах очень утомительная.
Цзян Хэн постоял мгновение, затем с радостным возгласом подбежал к стене:
— Новый дом больше нашего прежнего!
— Мгм, — Гэн Шу сидел под крышей галереи как маленький взрослый и с улыбкой в глазах смотрел, как Цзян Хэн бегает по двору.
В этом дворце когда-то жила наложница Цзинь. После того как последняя наложница прежнего императора, мать Цзи Сюня, скончалась от болезни, Западный дворец остался без хозяев.
Цзи Сюню было уже почти тридцать, но наследников у него не было. Поднебесная более не почитала Лоян как столицу; удельные князья, естественно, не торопили его, втихую радуясь, что он скоро умрет бездетным, и трон останется без наследника.
Ежегодная дань от удельных князей становилась все скуднее, а в последние годы и вовсе была похожа на подачку нищему, которой откупались от явившихся за данью посланников Сына Неба. Сейчас в Лояне было от силы восемьсот стражников, а слуг и чиновников — меньше пятисот, и держались они лишь за счет полей вокруг императорской столицы и продуктов из уезда Сун, в четырехстах ли от Лояна, родины Сына Неба Цзинь.
Дворец много лет не ремонтировался из-за нехватки средств, а ценные украшения давно растащили слуги и сдали в заклад. Но в глазах Цзян Хэна это был великолепный и величественный мир.
Двор зарос сорняками и дикими цветами, и Цзян Хэн принялся их разглядывать. Гэн Шу снял верхнюю одежду, оставшись с голым торсом, и фыркнул носом — ему нужно было срочно помыться и выстирать одежду. Он сказал Цзян Хэну:
— Я отдохну пару дней, найду время и выполю сорняки.
Цзян Хэн ответил:
— Не надо, пусть растут.
Цзян Хэн хотел было залезть на стену, но Гэн Шу нахмурился:
— Слезай! Здесь не так, как дома!
Тогда он пошел заглянуть в колодец во дворе, но Гэн Шу тут же преградил путь:
— Не подходи! Вдруг свалишься! Почему бы тебе не посидеть на месте спокойно?
Однако Цзян Хэн все равно обошел весь двор, и Гэн Шу помрачнел: похоже, за время путешествия его авторитет как старшего, постепенно истаял и рассыпался на куски, и Цзян Хэн стал меньше слушаться его.
http://bllate.org/book/14344/1270573
