[1] «Меч Небесной Луны» (天月剑). Меч/мечница «Небесная луна», Тяньюэ.
«Небесная» – недосягаемый, очень высокий уровень.
«Луна» — классическая метафора непревзойденной женской красоты.
«Небесная луна» — и имя меча, и псевдоним Цзян Чжао в цзянху. Даже ее имя «Чжао» означает «сияющий», «блистательный», «знаменитый».
Когда госпожа Чжао и няня Вэй закончат свое дело и вернутся, все постепенно наладится — так думал Гэн Шу во сне, отчаянно пытаясь выбросить из головы слово «расплата».
Ведь в тот день, когда он навсегда покинул свой первый дом в далеком царстве Лян, он поджег дом соседа-мясника в отместку за попытку осквернения тела матери, и смотрел, как огонь пожирает его.
Во сне он беспокойно вздрагивал, пока снаружи не раздался тревожный крик, и госпожа Чжао, в синем парчовом платье, до пояса испачканного темными пурпурными пятнами от залившей его крови, не ворвалась в комнату.
— Хэн-эр!
Гэн Шу мгновенно открыл глаза. Госпожа Чжао, не говоря ни слова, бросилась вперед, опустилась на колени и с тревогой принялась разглядывать Цзян Хэна.
— Мама?.. Мама! — Цзян Хэн, разбуженный криком, сначала подумал, что все еще спит, но постепенно прояснившееся сознание, запах крови и холодное лицо матери наконец подсказали ему, что это не сон.
Госпожа Чжао вся дрожала, кровь с ее одежды запачкала Цзян Хэна, она дрожащим голосом повторяла:
— Слава Небесам, предки семьи Цзян хранят... Хэн-эр... Хэн-эр...
Госпожа Чжао слегка приоткрыла рот, ее волосы были в беспорядке, лицо — в грязи и крови. Цзян Хэн никогда не видел ее в таком волнении. Он, не раздумывая, обхватил ее за шею и заплакал:
— Мама! Ты ведь не ранена, нет?
— Хэн-эр...
Тут еще обнаружилось, что начальник уезда мертв, и воины с возгласами ворвались внутрь. В комнату, наполненную рыданиями обнявшихся матери и сына и криками служивых, окружившими начальника уезда, хлынул холодный воздух, заставив Цзян Хэна задрожать всем телом.
Гэн Шу наконец выдохнул с облегчением, медленно поднялся и вышел во внутренний дворик, притворив за собой дверь.
Во дворе стоял высокий худощавый мужчина, прямой как сосна, с лицом, наполовину закрытым черным платком, завязанным на затылке. Он смотрел на Гэн Шу из-под густых бровей и его большие глаза как будто улыбались ему.
Гэн Шу узнал в нем того самого убийцу, который несколько дней назад глубокой ночью приходил в дом Цзян уговаривать госпожу Чжао убить вражеского командующего.
— На что смотришь? — холодно спросил Гэн Шу.
— Смотрю на Гэн Юаня. Ты очень на него похож, будто отлитый из одной формы, — вежливым тоном ответил высокий убийца, глядя, словно сквозь Гэн Шу, на другого человека из другого времени.
Гэн Шу не знал, что ответить.
— Как тебя зовут? — снова спросил он.
— Сян Чжоу[2], — ответил тот и спустил платок с лица, открыв на левой щеке татуировку с иероглифом «Ци[3]».
[2] Сян Чжоу (项州). «Сян» - древняя аристократическая фамилия, «Чжоу» — «округ», «земля», «страна».
Самая прямая трактовка словосочетания – «человек из земель Сян». Но раз это имя, то образно может отсылать к аристократическому происхождению и странствованиям по стране, пожалуй, учитывая его знак «ци» на щеке.
[3] Иероглиф «ци» (弃) — «выброшенный», «изгнанный».
Сян Чжоу оказался намного моложе, чем поначалу предположил Гэн Шу. Раз он знал его отца, Гэн Юаня, Гэн Шу думал, что он должен быть старше, но перед ним стоял молодой человек со светлой кожей, красивыми чертами, густыми темными бровями, ясными выразительными глазами, алыми губами, лицом, словно из нефрита, и тонкой крепкой талией как у бамбука — настоящий благородный муж[4].
[4] «Густые брови» в китайской физиогномике — знак мужественного, волевого характера.
«Алые губы» — признак пышущей энергии, крепкого здоровья и опять отсылка к аристократизму.
«Лицо из нефрита» — образно о благородной мужской красоте: четкие изысканные черты, чистая кожа, ровный цвет лица.
Показав лицо, Сян Чжоу снова закрыл его платком, словно это было молчаливым ритуалом приветствия в какой-то организации, в которую Гэн Шу был естественным образом принят как свой.
Гэн Шу с подозрением осмотрел его, и взгляд скользнул по нитке темных маленьких бусин на его запястье. Они были размером не больше ягод гардении, но на каждой было выгравировано человеческое имя. Нитка трижды обвивала запястье Сян Чжоу.
Гэн Шу подошел и сел на бортик колодца, глядя на храм:
— Вы ходили убивать командующего армией Ин, Ми Ся?
— Мгм, — Сян Чжоу последовал за его взглядом и тоже смотрел на храм. Плач Цзян Хэна внутри уже стих, оттуда доносился тихий разговор.
— А няня Вэй? — вдруг встревожился Гэн Шу.
— Мертва, — невозмутимо ответил Сян Чжоу.
***
Немного ранее.
Когда Сян Чжоу, управляющий повозкой, в которой лежала голова главнокомандующего Ин — Ми Ся, вместе с госпожой Чжао подъехал к усадьбе Цзян, она чуть не лишилась чувств на месте.
Перед ними лежали дымящиеся, обугленные руины. Госпожа Чжао долго стояла у входа в свой дом. Потом, не говоря ни слова, вернулась к повозке и взяла свой меч, Небесную Луну.
Сян Чжоу поспешно остановил ее:
— Сначала поищем детей! Если не сможем найти их, тогда убивайте, госпожа!
Судя по мрачному виду госпожи Чжао, было ясно, что она намерена перебить всех в Сюньдуне. Сян Чжоу с большим трудом отговорил ее и сразу помчался повсюду узнавать о Цзян Хэне. К счастью, ему сказали, что видели, как один мальчик нес другого на холм. Не тратя времени на проверку, он поспешил известить Цзян Чжао.
Она так и стояла с мечом в руках у входа в свой сгоревший дом, пока не услышала вести от Сян Чжоу, и только тогда с силой вбросила меч в ножны. Меч, вобравший в себя всю ци, сконцентрированную ею в течение жизни, вошел в ножны со звуком, похожим на вскрик разъяренного дракона, который заглушил вой ветра и метели и разнесся на сотни ли.
К счастью, Цзян Хэн пережил эту ночь, благодаря этому и жители Сюньдуна сохранили свои жизни, иначе их ждало бы новое побоище, устроенное на сей раз Цзян Чжао.
Спустя полчаса Цзян Хэн наконец успокоился, но, увидев тело няни Вэй, лежащее в повозке, снова заплакал.
Сян Чжоу сидел в повозке, зашивая рану на животе старой няни Вэй. Она закрыла своим телом Цзян Чжао и вместо нее приняла удар меча, который распорол ей живот и рассек ребра.
— Хватит реветь! — госпожа Чжао, сидевшая рядом, уже приняла свой обычный вид. Она пила чай с имбирем и нахмурилась: — Раздражает!
Цзян Хэн, обхватив холодную руку няни Вэй, прижимал ее морщинистую ладонь к своей щеке, вспоминая, как она заботилась о нем с детства, и не мог остановить рыдания, чувствуя, что сердце разрывается от боли.
— Разве есть кто-то бессмертный? — госпожа Чжао говорила своим обычным холодным тоном. — Практикующие боевые искусства и убивающие мечом, в конце концов умирают от меча. Прочитал столько книг. Разве Чжуан-цзы и Лао-цзы не научили тебя постигать жизнь и смерть?! Зачем только читал — все псу под хвост!
Гэн Шу, сжимавший другую руку няни Вэй, тоже содрогался всем телом и тихо всхлипывал. Наконец Сян Чжоу закончил:
— Готово.
— Сожги тело, — резко ответила госпожа Чжао. — Потом собери прах и отправь домой.
— Матушка, у нас нет дома, — всхлипнул Цзян Хэн. — Няня Вэй умерла, что теперь делать?
— Сян Чжоу отвезет прах в семью Вэй, — ответила госпожа Чжао, глядя, как Гэн Шу с факелом подходит и поджигает хворост под телом няни Вэй за храмом.
Когда огонь разгорелся, Гэн Шу, Цзян Хэн и Сян Чжоу встали в ряд, и госпожа Чжао холодно приказала:
— Поклонитесь!
Цзян Хэн, все еще плакал, и только после напоминания вместе с Гэн Шу опустился на колени и поклонился горящему телу няни Вэй.
Начальник городской стражи Сюньдуна привел старост, которые еще держались на ногах. Начальник уезда пал в бою, царство Чжэн пока не прислало нового управляющего, подкрепление было еще в пути, и управление городом временно принял на себя начальник стражи.
— Госпожа Чжао, — почтительно сказал он, — все сто тысяч жителей Сюньдуна благодарны Вам за Вашу милость. Мы слышали, что усадьба Цзян сгорела, и хотели бы узнать о Ваших дальнейших планах.
Госпожа Чжао обернулась от костра и увидела, как столпившиеся за ней люди, собравшиеся с семьями и детьми склонились перед ней в поклоне, благодаря за спасение. Склоны высокого холма, на вершине которого стоял храм, до середины были заполнены плотными рядами людей, преклонивших колени — почти двадцать тысяч человек, сплошная темная масса.
Цзян Хэн взглянул на мать, не зная, что сказать. Госпожа Чжао долгое время холодно смотрела на толпу, не произнося ни слова, пока начальник стражи не нарушил молчание:
— Мы временно подготовили усадьбу в восточной части города, не соблаговолите ли Вы поехать...
— Я вышла из города, чтобы убить для вас Ми Ся, — резко перебила госпожа Чжао, и в ее словах сквозил холод, пробиравший до костей. Снег падал на головы этих двадцати тысяч, словно ее убийственное намерение: — а вы сожгли мой дом, хотели лишить жизни моих детей!
Госпожа Чжао внезапно схватила Цзян Хэна и вытолкнула его вперед, чтобы люди хорошенько разглядели его, и гневно выкрикнула:
— Сборище неблагодарных! В семье Цзян всего два ребенка! Позарились на богатство — ладно, но вы не пощадили даже двоих детей!
Начальник стражи тут же ответил:
— Госпожа Чжао, пожалуйста, успокойтесь. В человеке от природы заложено и добро, и зло. Среди жителей города тоже есть...
Госпожа Чжао внезапно шагнула к нему. Все вздрогнули, но начальник стражи сохранил самообладание и не отступил.
— Я сожалею только о том, что спасла ваши шкуры, — сквозь зубы процедила она. — Если бы я знала, что так обернется. Надо было позволить армии Ин ворваться в город, сжечь ваши дома, надругаться над вашими женами и детьми! Чтобы вы на себе испытали, что значит потерять кров и семью!
В тот же миг Гэн Шу мельком заметил за деревом у храма несколько фигур, которые в панике попытались скрыться.
Цзян Хэн, все еще погруженный в горе от смерти няни Вэй, лил слезы, но госпожа Чжао сделала вид, что хочет ударить его, и ему пришлось с трудом сдержать себя.
Начальник стражи спокойно сказал:
— Мы не в силах сполна отблагодарить Вас за великую добродетель, госпожа Чжао. Я несу ответственность за случившееся. Если сегодня моя смерть сможет искупить вину, прошу Вас лишить меня жизни. Я приму без колебаний.
Госпожа Чжао презрительно фыркнула:
— Проваливайте. Убирайтесь все. Рано или поздно вы все получите заслуженное возмездие. Помните, что придет день, когда этот город будет омыт кровью.
Цзян Хэн, привыкший к едким речам матери, не слишком впечатлился. Он только постоянно тряс ее за руку, и гладил по спине, пытаясь успокоить. Начальнику стражи тоже был в замешательстве, но пришлось позволить госпоже Чжао самой постепенно остыть.
Когда толпа постепенно разошлась, Сян Чжоу начал собирать вещи. Жители, узнав, что дом Цзян сгорел дотла, один за другим начали приносить деньги и еду.
Но госпожа Чжао лишь презрительно бросила:
— Выбрось все. Мы уезжаем.
Сян Чжоу взглянул на госпожу Чжао. Цзян Хэн взял с повозки конфету, но госпожа Чжао замахнулась, словно для пощечины, и ему пришлось быстренько бросить ее обратно.
Тогда Сян Чжоу выложил на дорогу принесенные людьми продукты, деньги и одежду. Госпожа Чжао снова приказала Цзян Хэну:
— Сними с себя эту одежду и выброси.
Цзян Хэн не смел ослушаться мать и сделал, как она велела, оставшись в рваной нижней рубашке. Сян Чжоу снял свой плащ, укутал им Цзян Хэна и проводил мать и сына к повозке.
— А где Гэн Шу? — Цзян Хэн заметил, что тот куда-то ушел.
— Мы выезжаем первыми, — ответила госпожа Чжао.
Цзян Хэн тут же сказал:
— Подождите его! Если он не поедет, то и я не поеду!
Госпожа Чжао рассердилась:
— Я дала ему задание! Не хочешь ехать, можешь оставаться!
Сян Чжоу сказал:
— Он скоро вернется, послушайся матушку, Хэн-эр.
Цзян Хэн залез в повозку, Сян Чжоу сел спереди, управляя лошадьми. У подножия холма повозка внезапно остановилась, и снаружи послышался голос Гэн Шу. Цзян Хэн хотел было отдернуть занавеску, но госпожа Чжао остановила его.
— Нашел? — спросила госпожа Чжао.
— Мгм, — ответил Гэн Шу.
Госпожа Чжао приказала из повозки:
— Сделай побольше порезов, обмажь медом и спусти под откос с горы.
— Вы о чем? — спросил Цзян Хэн.
Снаружи стояла тишина, не было слышно ни звука.
— Неважно, — ответил Гэн Шу снаружи. — Езжайте первыми, я догоню.
Услышав голос Гэн Шу, Цзян Хэн успокоился. Сян Чжоу снова встряхнул вожжами, и повозка тронулась с холма.
Гэн Шу стоял в траве по пояс, глядя на трех головорезов с отрубленными руками и ногами, с тряпками во рту, стонавших в предсмертной агонии. Он постоял, глядя на них какое-то время, вздохнул и в конце концов не стал исполнять приказ госпожи Чжао. Он подвесил эти три обрубка на дереве.
Повозка проехала еще немного, снаружи послышались приближающиеся шаги, и Гэн Шу запрыгнул на козлы.
— Это ты? — спросил Цзян Хэн.
— Мгм, — голос Гэн Шу был нарочито непринужденным. — Я вернулся.
Сян Чжоу передал ему держать сосуд с прахом няни Вэй.
Цзян Хэн хотел было позвать его внутрь, но госпожа Чжао, отдыхавшая с закрытыми глазами, нахмурилась:
— Ты вообще не можешь вести себя прилично?
...— Целыми днями напролет твердил, что хочешь путешествовать, — сказала госпожа Чжао. — Вот, твое желание исполнено. Дом сгорел, старая нянька мертва, чего же не радуешься?
Цзян Хэн, вспомнив о няне Вэй, снова готов был разрыдаться, но госпожа Чжао равнодушно добавила:
— Когда однажды я тоже умру, ты сможешь отпраздновать это со своим подкидышем, и не нужно будет никуда возвращаться.
От этих слов Цзян Хэну стало невыносимо горько.
Снаружи послышался голос Гэн Шу, он спросил у Сян Чжоу:
— Куда мы теперь едем?
— Не знаю, — ответил Сян Чжоу. — Как прикажет госпожа.
Их разговор слегка разрядил гнетущую атмосферу. Цзян Хэн посмотрел на мать с несчастным выражением лица.
Госпожа Чжао долго молчала, не в силах перевести дух, потом с усилием сглотнула подступившую к горлу кровь и сквозь зубы процедила два жестких слова:
— В Лоян.
http://bllate.org/book/14344/1270571
