В этот день Цзян Хэн не мог усидеть на месте, он ходил по дому туда-сюда, а Гэн Шу, как обычно, упражнялся с мечом. Цзян Хэн сказал:
— Мы что, переезжаем? Пора идти? Куда же они все-таки ушли? Почему даже записочки не оставили?
Гэн Шу коротко ответил:
— Жди дома.
— Может, нам выйти, посмотреть?
— Не ходи, — нахмурился Гэн Шу. — На улицах неспокойно. Может, они вернутся после полудня.
Цзян Хэну ничего не оставалось, кроме как согласиться. К полудню он уже был сам не свой от тревоги, но матери так и не дождался. Гэн Шу развел огонь в очаге, разогрел обед, подал, и они поели как обычно. После обеда Цзян Хэн немного вздремнул, а проснувшись, увидел Гэн Шу, который с кистью и бумагой в руках сказал:
— Научи меня иероглифам.
— Ты и так все знаешь.
— Некоторые еще нет, — Гэн Шу указал на знаки на пергаментном свитке.
Цзян Хэн ответил:
— Это ноты для циня, а не иероглифы.
Гэн Шу на мгновение замер, а потом спросил:
— Ты умеешь играть на цине?
Цзян Хэн имел об этом какое-то общее представление, но сам не играл. Гэн Шу спросил:
— У вас дома есть цинь?
Цзян Хэн вспомнил, что на чердаке был один, и ответил:
— Я однажды до него только дотронулся, и матушка чуть не прибила меня насмерть.
— Ничего, — сказал Гэн Шу. — Я хочу научиться, я достану его.
Цзян Хэн с натугой вытащил из кучи на чердаке покрытый пылью цинь и чихнул пару раз. Гэн Шу взобрался по лестнице, велел ему спуститься вниз, подтащил цинь, взвалил на плечо и спустился.
— Почему он никак не оттирается? — сказал Цзян Хэн. — Здесь так много темных пятен.
— Это кровь, — посмотрев, ответил Гэн Шу.
Цинь уже был довольно старым, и кровь въелась в древесину. Гэн Шу с первого взгляда понял, откуда он — этот цинь держал в руках его отец, когда был жив. Четыре года назад, после того как звуки циня разлетелись по всей Поднебесной, он покончил с собой Черным мечом, и хлынувшая из его груди кровь залила этот древний инструмент.
Но он не стал ничего рассказывать Цзян Хэну, лишь дотронулся до циня, словно прикасаясь к самому отцу из тех лет, и не понимая, откуда Цзян Чжао достала его.
Цзян Хэн играть не умел, он слегка обтер ее, и оба, заглядывая в ноты, дергали струны, будто взбивали хлопковую вату — бень-бень-бень[1]! Цзян Хэн расхохотался, а Гэн Шу, внимательно глядя в ноты, серьезно зажимал струны.
[1] Хлопок взбивают в вату туго натянутой грубой нитью, которая дребезжит при ударе.
— Я буду зажимать, — сказал Цзян Хэн. — А ты играй.
Из спальни Цзян Хэна послышались звуки циня, и вскоре Гэн Шу, будто сам по себе, уловил суть. Хотя звук был неровным, в нем чувствовалась древняя отрешенность одинокого небосвода.
— Ты ведь умеешь! — удивился Цзян Хэн.
— Раньше видел, как играл отец, — ответил Гэн Шу. — Давай, смотри в ноты, какая это струна?
Цзян Хэн и Гэн Шу поиграли еще немного. Звуки циня были уже не так ужасны, но от зажимания струн у них разболелись пальцы.
Постепенно стемнело, снаружи снова заморосил дождь, Гэн Шу разогрел ужин, и они поели.
— Завтра они уж точно вернутся, — сказал Цзян Хэн. — Иначе нам нечего будет есть.
— Мгм, — Гэн Шу влажной тканью протер цинь, задвинул его за шкаф в спальне, накрыл тканью и сказал: — Спи. Скорее всего, они вернутся ночью.
Цзян Хэн лег на кровать. Гэн Шу подошел, потрогал постель внутри. На улице было сыро и холодно, теплое ватное одеяло все еще лежало в кладовой, целый год его не доставали и не просушивали, им невозможно было пользоваться.
— Мерзнешь? — Гэн Шу немного колебался.
Цзян Хэн дернул его за рукав, и хотел что-то сказать, но не стал. Гэн Шу закрыл дверь, лег с ним на кровать, и они заснули вместе. После окончания лета Гэн Шу уже было одиннадцать, а Цзян Хэну скоро исполнялось девять. Гэн Шу уже был как маленький взрослый: он поднял руку, дал Цзян Хэну положить на нее голову, обнял его и согрел своим телом сырую и холодную постель.
— Они ведь вернутся завтра, правда? — пробормотал Цзян Хэн.
— Мгм, — ответил Гэн Шу. — Вернутся.
Поначалу Цзян Хэну было немного страшно, но, уткнувшись головой в грудь Гэн Шу, он успокоился. За окном шелестел дождь, капли стучали по карнизам. Он придвинулся к Гэн Шу, тот повернулся к нему и, словно почувствовав его тревогу и беспомощность, крепче обнял его. Цзян Хэн закрыл глаза и спокойно заснул.
На следующий день госпожа Чжао и няня Вэй не вернулись.
Цзян Хэн прошел по всем комнаты и наконец остановился в главном зале:
— Что делать?
Гэн Шу, только закончивший тренировку с мечом, сидел на пороге и вытирал клинок с безучастным видом.
— Ждать.
— А что мы будем есть? — спросил Цзян Хэн.
Гэн Шу встал и прошел через галерею. Цзян Хэн в одной нижней рубашке поспешно последовал за ним на кухню. Гэн Шу немного поискал, нашел рисовый бочонок, достал рис, затем пошел в кладовую, отыскал кусок копченого мяса, взял большую пиалу и наполнил ее маринованной капустой.
— Оденься теплее, — Гэн Шу взглянул на улицу, потом на Цзян Хэна. — Холодно, скоро снег пойдет. Вернись в комнату, набрось больше одежды, будь послушным.
Гэн Шу отвел Цзян Хэна обратно в комнату, нашел длинное пальто из меха куницы, затем подобрал ему штаны из оленьей кожи и нашел еще меховую накидку, которую сшили для зимы еще осенью.
— А ты? — сказал Цзян Хэн. — Надень ее, ты тоже будь послушным.
— Мне не холодно.
Гэн Шу не слишком боялся холода и обычно сам стирал свою одежду — одно синее пао, одно черное и два комплекта нижних одежд — он носил их уже больше года, и сейчас они были ему явно малы.
— Я поищу для тебя одежду, — сказал Цзян Хэн. — Должна быть еще какая-нибудь.
Взрослых не было дома, и Цзян Хэн осознал, что им двоим придется научиться заботиться о себе, иначе им грозит голод и холод. Он принялся перерывать все сундуки и шкафы в поисках одежды.
— Пора есть, — Гэн Шу сварил жидкую рисовую кашу, помешал палочками — в ней почти не было риса. — Воды слишком много.
— Это твое, — Цзян Хэн нашел на самом дне шкафа комплект новой одежды, — Видишь?
— Это твое, — ответил Гэн Шу.
— Нет, это для тебя, — Цзян Хэн приложил ее к себе — одежда была велика ему не на один размер, а Гэн Шу должна была подойти в самый раз. В комплекте была куртка и штаны из оленьей кожи, верхнее пальто из овчины и пара сапог из волчьего меха.
— Это твое, — Гэн Шу развернулся, собираясь уйти, но Цзян Хэн сказал: — Примерь, это правда для тебя.
Гэн Шу ответил:
— Не спорь. Твоя мать, когда шьет тебе одежду, всегда делает ее с запасом.
Цзян Хэн поднял куртку из овчины и показал Гэн Шу:
— Помнишь этот мех?
Гэн Шу замолчал и потрогал воротник. Когда-то он был грязной окровавленной шкурой, которую вычистили, расправили мех, заново выскоблили и продубили кожу изнутри и пришили к пальто из овчины. Цзян Хэн помнил эту шкуру, и Гэн Шу тоже — она была обмотана вокруг его шеи в тот день, когда он пришел в дом Цзян.
— Значит, она точно для тебя, — сказал Цзян Хэн. — А это что?
На самом дне шкафа лежала шкура какого-то неведомого зверя, похожая на лисью, но с темно-фиолетовым пятнистым окрасом.
— Не трогай без нужды, — сказал Гэн Шу. — Смотри, снова получишь взбучку.
Гэн Шу примерил новую одежду, и она сидела на нем идеально. Цзян Хэн с любопытством разглядывал его. Гэн Шу, глядя на его отражение в зеркале, спросил:
— Чему улыбаешься?
— Очень красиво, — ответил Цзян Хэн.
Он с детства почти не встречал людей, но искренне полагал, что Гэн Шу похож на того благородного мужа из «Книги песен», которого «... вначале как из слоновой кости вырезают, затем словно яшму шлифуют; гранят и полируют» — со светлой и чистой кожей, худощавым лицом с четкими линиями, прямой и высокой переносицей, с ясными глазами, сияющими как звезды, и густыми бровями, гладкими и блестящими как полированная яшма.
Гэн Шу обернулся к Цзян Хэну, прикоснулся к его лицу, взял за руку, крепко сжал и сказал: — Пошли завтракать.
Согревшись, и находясь рядом с братом, Цзян Хэн почувствовал, что его тревога в сердце немного улеглась.
После завтрака снова пошел дождь. Гэн Шу принес «Искусство войны» Сунь-цзы, разжег в спальне Цзян Хэна небольшую жаровню и стал читать. А у Цзян Хэна после чаши жидкой как вода похлебки в животе предательски заурчало.
— Схожу, приготовлю еще, — сказал Гэн Шу. — Чего ты хочешь?
— Давай вечером поедим вместе, — сказал Цзян Хэн. — Многие едят лишь два раза в день. Если будем есть дважды, не придется постоянно готовить.
Гэн Шу подумал, что тоже был немного голоден.
— Тогда… пей больше воды, — сказал он.
Вечером Гэн Шу нарезал копченое мясо ломтиками и сварил его с рисом. Крупа на дне котла пригорела, и у каши появился легкий горьковатый привкус. Но Цзян Хэн был уже невероятно голоден и съел две чаши, а Гэн Шу доел большую часть подгоревшей рисовой корочки.
Когда пришло время спать, Гэн Шу, как обычно, лег вместе с Цзян Хэном. Тот жалобно проскулил:
— Я опять немного есть хочу.
— Приготовить тебе еще?
— А рис еще остался?
— Еще больше одного даня[2]».
[2] «больше одного даня» (石). Если это мера объема – около 103 л. Если мера веса – около 71 кг. Вряд ребенок на глазок может определить вес риса, так что это мера объема.
— Давай экономить. Уснем — и голод пройдет.
На третий день взрослые так и не вернулись.
Когда Цзян Хэн проснулся, в его комнате уже стояла горячая вода для умывания. Он выбежал во двор и увидел Гэн Шу, который стоял на высокой стене и смотрел наружу.
— Гэ! Что ты там смотришь? — спросил Цзян Хэн.
— Ничего! — Гэн Шу стоял неподвижно, глядя вдаль. В городе пахло гарью, повсюду стелился дым, за городскими стенами стояли клубы пыли и грязи, а в канаве за переулком кровь растекалась в воде. Ветер доносил издалека плач и крики.
Цзян Хэн сказал:
— Я тоже сейчас поднимусь посмотреть.
Гэн Шу ответил:
— Не поднимайся. Лучше поешь сначала. Ты голоден? Я сварил яйца.
— Яйца! — Цзян Хэн тут же почувствовал, как у него сводит живот от голода. Гэн Шу спрыгнул вниз, пошел на кухню и вынес миску, в которой лежало десять яиц, сваренных вкрутую.
Гэн Шу сварил все яйца, которые оставались в корзине на кухне. Он налил немного соевого соуса, очистил скорлупу и протянул Цзян Хэну, чтобы тот обмакивал и ел. Нежные вареные яйца с приправой казались невероятным деликатесом. Цзян Хэн съел три штуки подряд, и Гэн Шу сказал:
— Только не подавись.
Цзян Хэн с трудом проглотил, и Гэн Шу дал ему чая, чтобы запить. Цзян Хэн спросил:
— А на обед… нет, на ужин что будем?
Гэн Шу очистил еще несколько яиц и дал Цзян Хэну сначала наесться досыта, оставив себе только два. Он сказал:
— Я выйду за едой. Дома есть деньги?
Цзян Хэн вдруг понял, что за всю жизнь так и не узнал, где в доме хранятся деньги — обычно всем заведовали няня Вэй и мать.
Братья перерыли все сундуки и шкафы и на дне сундука в комнате няни Вэй нашли мешочек с монетами царства Чжэн — видимо те, которые няня Вэй обычно тратила на рынке, а золото и серебро, скорее всего, хранилось в комнате матери.
— Сколько здесь? — Цзян Хэн пересчитывал раз за разом, но ценности денег он все равно не знал. Гэн Шу же, бросив один взгляд, сказал:
— Достаточно. Жди меня дома.
— Нет! — настаивал Цзян Хэн, но Гэн Шу не позволил ему идти с собой и сердито прикрикнул: — Слушайся!
В его тоне проступила, уже взрослая, суровость старшего брата.
Увидев, как огорчился Цзян Хэн, Гэн Шу вдруг подумал, что за последние два дня тот, хоть и не подавал вида, но наверняка сильно переживал и ему было нелегко. Уже более терпеливо он сказал:
— Брат обязательно вернется, не переживай. На улице много людей, я боюсь, что не услежу за тобой.
Цзян Хэн тоже понимал, судя по тому, что видел со стены, что в Сюньдуне сейчас полный хаос, и если пойдет, то станет для Гэн Шу обузой. Поэтому он неохотно кивнул.
Гэн Шу сунул за пазуху мешочек с деньгами, перепрыгнул через стену и отправился на поиски еды.
В тот день к полудню Цзян Хэн остался дома в ожидании и одиночестве, и ему было немного страшно.
Раньше няня Вэй и госпожа Чжао тоже не раз оставляли его одного дома, но с тех пор, как появился Гэн Шу, его жизнь изменилась. За прошедший год с лишним они не расставались ни на день, и сегодня был первый раз, когда Гэн Шу не было рядом.
Цзян Хэн не находил себе места. Ему подумалось, что раз уж некоторые люди появились, а потом ушли, не стоит пытаться вести себя так, словно их никогда и не было.
Как говорила мать:
«И старый друг однажды навсегда покинет твой порог,
И пышный цвет однажды облетит, всему наступит срок[3]».
[3] «И старый друг...» — авторское двустишие.
Неужели когда-нибудь и Гэн Шу покинет его? Неужели этот брат — всего лишь мимолетный спутник в его жизни?
Читая много книг не по годам, ребенок всегда придумывает себе множество мыслей, которые сам не в силах вынести в своем возрасте. И с каждой минутой задержки Гэн Шу такие мысли Цзян Хэна становились все тяжелее, пока, наконец, не превратились в невыносимый груз давящий на сердце.
Цзян Хэн принес цинь, кое-как поиграл немного. Солнце клонилось к закату. В тот момент он еще не озонавал, что это чувство и есть то, о чем писали древние мудрецы — «бремя человеческих привязанностей».
По небу уже разливался кроваво-алый закат, а Гэн Шу, который ушел в полдень, все не возвращался. Цзян Хэн больше не мог ждать. Он отбросил цинь, нашел лестницу, приставил к стене и перелез через нее.
— Гэн Шу! — Цзян Хэн был уже так напуган, что готов был разрыдаться.
Он метался по охваченным хаосом улицам, повсюду летали клочья пепла, повсюду клубился густой дым, из-за городских стен один за другим прилетали горшки с зажигательной смесью, разбивались о жилые дома, поджигая Сюньдун.
В густом дыму пронзительно ржали лошади и мулы, везде царили паника и хаос. Отовсюду с криками бежали люди с пожитками:
— Войско Ин наступает!
— Город пал!
Цзян Хэн растерянно озирался; горький дым, принесенный ветром, выел ему глаза до красноты; слезы текли ручьем по лицу, покрытому черной сажей. Он, спотыкаясь, бежал по улице и, рыдая кричал:
— Гэ-э! Гэ-э!
Раздался еще один взрыв оглушительного грохота – здание управления Сюньдуна, охваченное пожаром, прогорело, и трехэтажная сторожевая вышка обрушилась. Отовсюду охваченные пламенем люди выбегали из моря огня. Цзян Хэн широко раскрыл глаза и, кашляя, побежал на помощь, но горящий человек оттолкнул его, чуть не уронив, и бросился к канаве, испуская душераздирающие крики.
Цзян Хэн в растерянности огляделся и, словно по наитию, обернулся. В его ясных глазах в этот миг отразилась высокая лошадь, которая неслась на него с горящей повозкой, не разбирая дороги.
Цзян Хэн в ужасе закричал:
— Гэ!
Вокруг полыхало море огня, в воздухе кружился пепел. Обезумевшая боевая лошадь мчалась прямо на него. Девятилетний Цзян Хэн отступил на шаг, но кругом был огонь, и в его голове была только одна мысль:
— Все. Я умру.
И то же мгновение сквозь огненную стену к нему метнулась тень, крепко обхватила и, кувырнувшись сквозь огонь, откатилась в сторону.
Высокая взбесившаясялошадь промчалась по тому самому месту, где только что стоял Цзян Хэн, сбросила оглобли, и горящая повозка с оглушительным грохотом врезалась в стену чьего-то дома.
Гэн Шу в спешке сбил пламя с его одежды, поднял его на ноги, дотронулся до перемазанного копотью лица, собираясь спросить, и вдруг ошеломленно застыл.
Цзян Хэн тяжело дышал. Оба брата смотрели друг на друга, не веря своим глазам.
Гэн Шу, пробираясь по крышам сквозь огненное кольцо, торопился домой, как вдруг услышал, как какой-то ребенок зовет старшего брата. Это напомнило ему о Цзян Хэне, который остался дома, и, под влиянием сиюминутного порыва, он бросился спасать его.
И этот порыв спас их обоих. По прихоти судьбы этим ребенком оказался Цзян Хэн!
Гэн Шу, придя в себя, тут же вспылил и, не говоря ни слова, дал Цзян Хэну пощечину, а потом крикнул:
— Кто разрешал тебе выходить?!
Цзян Хэн, застигнутый врасплох этой пощечиной, долго стоял в оцепенении, а затем проговорил:
— Ты не вернулся... Я испугался... Я...
Это был первый раз, когда Гэн Шу поднял на него руку.
Цзян Хэн и без того был напуган чуть не до смерти, и лишь спустя некоторое время слезы медленно потекли по его лицу.
Гэн Шу, поначалу на мгновение потерявший контроль над собой от волнения и гнева, тут же понял свою ошибку и вытер руку о свою одежду.
Цзян Хэн не мог понять истинного скрытого смысла этой пощечины, и просто решил, что Гэн Шу больше не хочет его.
На самом деле, хоть мать и была вспыльчива и часто замахивалась для удара, но редко когда действительно била его. Однако каждый раз, когда пощечина все же обрушивалась на него, она сопровождалась яростным криком:
— Убирайся! Ты мне не нужен!
С тех пор наказание пощечиной прочно ассоциировалось у него с угрозой быть брошенным.
Пощечина Гэн Шу, пусть и несильная, стала для Цзян Хэна, только что чуть не потерявшего брата и так внезапно нашедшего, ответом на его страхи, заставив его инстинктивно ощутить горечь отверженности.
Он тут же до ужаса перепугался, не зная, что делать дальше; только стоял и дрожал.
Примечания
«И старый друг...»
故人一别无会日，繁花凋零终有时
Буквальный перевод:
«Со старым другом* однажды наступит день разлуки и не будет дня встречи.
Пышные цветы увядают, в конце концов наступает срок».
* Старый друг (故人), реже имеет значение «умерший», «бывший (супруг, любовник, друг и т.д.)».
http://bllate.org/book/14344/1270568
