— Матушка…
Во время ужина Цзян Хэн спросил:
— Когда я прочитаю все книги, ты сможешь научить меня боевым искусствам?
— На этом свете никогда не перечитать всех книг до конца, — ответила госпожа Чжао. — За такие невежественные слова ты должен дать себе две пощечины.
Цзян Хэн:
— Тогда... тогда научи меня боевым искусствам, а я обязательно буду усердно читать.
— Хочешь овладеть этим ремеслом, которое годится лишь забивать свиней и резать собак... — равнодушно проговорила госпожа Чжао. — Разве что после моей смерти.
Цзян Хэн умолк, а госпожа Чжао продолжила:
— Даже когда я обращусь в прах, никогда в твоей жизни не позволю тебе изучать боевые искусства, оставь эти мечты.
— Почему?! — возмутился Цзян Хэн. — А если кто-то захочет меня побить?
Госпожа Чжао сказала:
— Значит, пусть бьют. Подставляй другую щеку, не отвечай на оскорбления — вот путь совершенного мужа. А если и убьют — разве не к лучшему?
Цзян Хэн замолчал, но спустя мгновение снова сказал:
— Но ведь Гэн Шу ты учишь боевым искусствам...
— Ищущий человеколюбия получит его, — ответила госпожа Чжао. — Убивающий мечом в конце концов будет убит мечом. Это его судьба.
...— Кто из смертных не умрет? — сказал Цзян Хэн. — «Жизнь человека меж Небом и Землей — мчащийся белый жеребец, мелькнувший в просвете между скалами, один лишь проблеск мгновения. Все рождается в неясном и смутном, и все уходит, исчезая без следа. Преобразуясь, является на свет; вновь преобразуясь — уходит в смерть. Живые твари горюют об этом, а люди печалятся...[1]»
[1] «Жизнь человека меж Небом и Землей...» отрывок из «Чжуан-цзы» (庄子).
Госпожа Чжао усмехнулась:
— Именно потому, что я не позволила тебе изучать боевые искусства, ты и набрался этих книжных фраз, чтобы спорить. И тебе не стыдно пререкаться?
— Я просто… — Цзян Хэн беспомощно вздохнул. — Ладно.
Цзян Хэн никогда не догадывался, что его мать умеет владеть мечом. Появление Гэн Шу приоткрыло завесу над множеством секретов, о которых он даже подумать не мог, и его маленький замкнутый мирок вдруг перевернулся с ног на голову.
— Гэн Шу — мой брат? — вдруг спросил он.
Рука госпожи Чжао, державшая ложку, едва заметно дрогнула. Она понимала: хотя ее сын и не искушен в житейских делах, но все же не глуп, и по намекам может догадаться о примерной сути происходящего.
— Завтра начнешь писать сочинения, — холодно ответила она. — Поел — выкатывайся.
— А Гэн Шу он…
— Если когда-нибудь он попадется мне под горячую руку, возможно, мне взбредет в голову прикончить его, — с серьезным лицом сказала госпожа Чжао сыну. — Если не хочешь увидеть, как его голова отделится от тела, не напоминай маме о нем, хорошо?
Цзян Хэн: «…»
Цзян Хэн понял, что угадал, но не слишком беспокоился, что она действительно убьет Гэн Шу. Казалось, она ко всем относилась одинаково — в ее манерах всегда проявлялась грозная свирепость, и с тех пор, как он себя помнил, ни разу не видел, чтобы она улыбалась. Однако он счел нужным извиниться перед Гэн Шу за резкость матери.
Он пока не мог до конца осознать, что для него значит внезапное появление брата. Но одно понимал ясно: должно быть, отныне он не будет вечно один.
Гэн Шу, набрав ведро холодной воды, обтирался во внутреннем дворе. Цзян Хэн, хотел спрятаться за колонной галереи, чтобы понаблюдать за ним, но едва он появился, Гэн Шу поднял на него взгляд. Цзян Хэн улыбнулся и поманил его к себе.
— Пойдем, я помажу твои раны, — сказал Цзян Хэн.
— Не надо, — ответил тот.
Но Цзян Хэн настаивал:
— Давай же.
Тогда Гэн Шу оглянулся и заглянул в комнату: няня Вэй сидела у окна и что-то штопала. Гэн Шу поднялся на галерею, и Цзян Хэн, не дав ему сказать ни слова, схватил его за руку, и босиком они вдвоем побежали в комнату Цзян Хэна. Как и прошлой ночью, Цзян Хэн обрабатывал ему раны, а Гэн Шу, повернувшись боком, покорно позволял ему это делать, только сегодня разговор между ними стал значительно более непринужденным, чем вчера.
— Помогает?
— Мгм..
— Вот видишь, я же говорил, что поможет, — улыбнулся Цзян Хэн.
Взгляд Гэн Шу все время был прикован к нефритовой подвеске. Вчера вечером Цзян Хэн случайно положил ее под подушку, и сейчас был виден только ее уголок. Цзян Хэн заметил, что Гэн Шу, видимо, очень дорожит этой подвеской, и решил, что как-нибудь попросит няню Вэй сплести новый шнурок и вернет ее; в конце концов, для него самого она ничем не отличается от простого куска нефрита, которого в их доме и так достаточно.
— Руки не болят? После той тренировки с мечом не можешь их поднять? — снова спросил Цзян Хэн.
Гэн Шу покачал головой, потом снова посмотрел на него. Сегодня в глазах Цзян Хэна постоянно играла застенчивая улыбка, и Гэн Шу слегка хмурился, словно пытаясь разгадать ее смысл.
— Моя матушка всегда такая, — после долгих колебаний Цзян Хэн все же высказал это вслух, — не обращай внимания.
Гэн Шу не ответил, его взгляд стал безразличным. Цзян Хэн снова сказал:
— Она и меня часто хлещет плетью, стоит только не почитать...
— Ты прочитал один раз, — вдруг сказал Гэн Шу, — и уже запомнил?
— А? — Цзян Хэн не понял, но кивнул: — Ну да, так и есть. А ты, читал «Вань Чжана»?
Гэн Шу ответил:
— Я не знаю иероглифов.
Цзян Хэн был потрясен:
— Ты не знаешь иероглифов?
Он не мог себе представить, что в мире есть люди, не знающие их, и спросил:
— Как можно не знать иероглифов? Разве их знание не... врожденное?»
— Меня никто не учил, — прямо ответил Гэн Шу[2]. — И знание иероглифов — не врожденное.
[2] «...прямо ответил». Даже сейчас в Китае не принято прямо признаваться в неведении, совершенный муж постарается уклониться или перевести тему, а мудрый муж не будет настаивать и оставит место для маневра.
В сердце Цзян Хэна родилась идея, он решил предложить: «Тогда я научу тебя. Я научу тебя иероглифам, а ты научишь меня фехтовать». Но как только он закончил перевязку, Гэн Шу поднялся и сказал:
— Я пошел.
Цзян Хэн хотел было выбежать за ним, но Гэн Шу уже развернулся и ушел, закрыв за собой дверь комнаты, оставив его внутри.
Цзян Хэн уже привык к такой холодной и отстраненной манере общения — его мать была такой, и няня Вэй тоже, поэтому поступок Гэн Шу не показался ему странным. Он вернулся в комнату и лег, не придав этому особого значения.
Этой ночью за окном разгулялся сильный ветер. Цзян Хэн дремал и вдруг почувствовал, что у его постели кто-то стоит. Испугавшись, он резко открыл глаза:
— Кто здесь? — и обнаружил, что это Гэн Шу.
Он молча стоял у кровати, его взгляд скользнул к нефритовой подвеске, выглядывавшей из-под подушки.
— У тебя в комнате холодно? — спросил Цзян Хэн и, подвинувшись вглубь кровати, жестом предложил: — Хочешь, ложись здесь?
Гэн Шу стоял босиком, в одной нижней одежде, не отрывая взгляда от подвески под подушкой. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, и вдруг Гэн Шу произнес:
— Это дал мне мой отец.
Цзян Хэн достал подвеску из-под подушки и протянул ее Гэн Шу:
— Я знаю... Знаю, что она твоя. Только хотел сплести шнурок и вернуть ее тебе.
Гэн Шу снова надолго замолчал. В конце концов он отвернулся и вышел из спальни Цзян Хэна. Тот, сжимая подвеску, бросился за ним, но Гэн Шу бросил:
— Не важно. Оставь себе.
Порыв ветра настежь распахнул дверь. Цзян Хэн смотрел на удаляющуюся фигуру Гэн Шу, и холодный ветер окончательно развеял его сон.
— Гэ[3]! — вдруг окликнул Цзян Хэн.
[3] «Гэ» — старший брат.
Гэн Шу замер на мгновение, затем резко обернулся, и в его глазах читалось потрясение. Прежде чем Цзян Хэн успел что-то добавить, Гэн Шу уже скрылся за поворотом галереи.
Всю ночь неистовый ветер бушевал и осыпал землю лепестками груш, а у стены пышно и ярко цвели поздние розы.
На следующий день Цзян Хэн сидел в кабинете и писал на тростниковой бумаге. Госпожа Чжао бросила перед Гэн Шу руководство по фехтованию и сказала:
— Первые три страницы. После полудня проверю.
После ухода госпожи Чжао в переднем дворе остались только Гэн Шу, тренирующийся с мечом под палящим солнцем, и Цзян Хэн, обгрызающий кисть и сочиняющий сочинение.
— Что делать? — спросил его Гэн Шу с некоторым отчаянием в голосе.
— Я прочитаю тебе, — тут же встрепенулся Цзян Хэн. — Давай, покажи.
Цзян Хэн несколько раз прочитал вслух, Гэн Шу кивнул и ушел отрабатывать приемы. Цзян Хэн написал несколько строк, вытащил из щели под столешницей незаконченный шнурок, сплел несколько узлов, затем посмотрел на тростниковую бумагу на столе, поднял голову, чтобы взглянуть на Гэн Шу во дворе — его внимание было рассеяно на три дела сразу.
— Я опять забыл. Прочитаешь еще раз? — вдруг попросил Гэн Шу, показывая Цзян Хэну руководство. Цзян Хэн, которого позвали на помощь, обрадовался; он тут же отложил кисть, взял наполовину готовый шнурок, встал из-за стола и сказал:
— Плечи опущены, словно тяжело тонущие в пучине. Это значит — опусти их и не двигай.
— Ясно, — Гэн Шу отослал его обратно писать сочинение и снова принялся за тренировку.
— Может, я научу тебя иероглифам?.. — предложил Цзян Хэн, но, подумав, не стал договаривать вторую часть фразы — прочитанные книги научили его, что в отношениях с людьми не следует использовать одолжения ни как рычаг, ни как размен в сделке, например, просить, чтобы в обмен Гэн Шу научил его фехтовать.
— Я не могу учить тебя боевым искусствам, — сегодня Гэн Шу, к удивлению, сказал уже довольно много слов.
— Я знаю, — вздохнул Цзян Хэн. — Матушка не позволит мне заниматься этим.
— Нет, — Гэн Шу дал неожиданный ответ, — просто я и сам еще не освоил это как следует.
Он взмахнул рукой, сосредоточенно продолжая отрабатывать приемы, и продолжил:
— Когда научусь, тогда и поговорим.
— Ладно, — охотно согласился Цзян Хэн.
После того, как он закончил «Вань Чжана» Цзян Хэну нужно было написать три сочинения с разбором прочитанного. Госпожа Чжао проверила их, и, не высказав никаких комментариев, свернула тростниковые листы, обвязала свитки шнурками и убрала на полку. Потом она дала новое задание:
— Теперь читай «Суждения о Небе[4]».
[4] «Суждения о Небе» — трактат конфуцианского философа Сюнь-цзы эпохи сражающихся царств, где он развивает идею, что небо – это природа, а не божество, и природные явления не являются знамениями или карой небес. Правитель должен не молиться алтарям, а заботиться о мудром правлении, быть добродетельным, развивать сельское хозяйство.
— Я его еще прошлой осенью читал, — ответил Цзян Хэн и тут же начал декламировать: — «Путь Неба постоянен: он не существует из-за Яо и не исчезает из-за Цзе[5]...»
[5] Яо (尧) – образец совершенного правителя, один из легендарных «Пяти императоров». Больше всего известен тем, что привел страну к Золотому веку и передал престол не сыну, а самому достойному — простолюдину Шуню, который тоже стал одним из Пяти императоров.
Цзе (桀) – его антипод. Его правление стало синонимом разврата и жестокости, он тратил казну на роскошь и пьянство, не заботился о народе.
Госпожа Чжао раздраженно взмахнула рукавом:
— Забыла. Читай «Осенние воды[6]».
[6] «Осенние воды» (秋水) — еще одна глава из «Чжуан-цзы», притча про Духа осенних вод (дух реки Хуанхэ), который смотрел на результаты осеннего разлива реки и считал себя владыкой всех вод мира. Потом он достиг океана и встретил Духа Северного моря, который разъяснил ему как батя. Большое и маленькое, добро и зло, жизнь и смерть — все условно, истинный мудрец выходит за эти рамки и судит с высоты единого Дао.
— «Когда пришло время осенних вод, сотни потоков наполнили Хуанхэ. Его течение было так могуче, что меж двух берегов не разглядеть было ни буйвола, ни лошади...»
— Хватит, — госпожу Чжао внезапно охватил неясный страх: неужели все книги в этом доме скоро будут прочитаны ее восьмилетним сыном?!
— А «Великий выбор[7]»? — с чуть заметным напряжением в голосе спросила госпожа Чжао, пристально глядя на Цзян Хэна.
[7] «Великий выбор» (大取) — это глава из канонического трактата моистской школы «Мо-цзы» (墨子), которая в эпоху Сражающихся царств была главным идейным соперником конфуцианства.
К счастью, на этот раз на его лице появилось недоумение:
— Что такое «Великий выбор»?
— Бамбуковые свитки, которые привозил старик Мо-цзы[8], — с облегчением выдохнула госпожа Чжао.
[8] Мо-цзы (墨子) – сам основатель моизма, по его имени названо учение.
— А кто такой Мо-цзы? — с любопытством спросил Цзян Хэн.
— Тот седовласый старец, что приходил недавно, — ответила госпожа Чжао.
Цзян Хэн вспомнил: тот высокий старик, похожий на кочевника, был одним из немногих гостей, посещавших дом Цзянов. Он принес охапку бамбуковых свитков и, пошатываясь от усилия, вывалил их на стол.
Госпожа Чжао, с бамбуковой указкой в руке, похлопала ею по ладони и сказала:
— Значит, читай это. Начнешь со второго дня месяца, а если вздумаешь лениться — береги свою шкуру, — с этими словами она развернулась к Гэн Шу во дворе и стала поправлять его движения с мечом.
В семье Цзянов выходные были дважды в месяц, в первое и пятнадцатое число. К концу месяца Цзян Хэн уже легко справился с заданиями. По выражению лица матери было ясно — как всегда, замечаний нет и, как всегда, ни единого слова похвалы, только небрежное: «Сойдет».
Завтра был выходной, учиться не нужно, и Цзян Хэну нечем было заняться. От скуки он готов умереть от скуки[9], но теперь рядом был Гэн Шу. У него появился товарищ, и ему непременно хотелось что-нибудь придумать. Если бы удалось уговорить его и тайком улизнуть куда-нибудь — было бы просто здорово.
[9] «Умереть со скуки» (闷得头顶长草) — букв. «от скуки трава на макушке прорастает».
Ночью был дождь и ветер, шум то затихал, то усиливался... Когда в восточном павильоне погас свет, еле заметная тень Цзян Хэна бесшумно проскользнула через галерею, обогнула внутренний двор и оказалась под окном хозяйственной комнатушки, где жил Гэн Шу. Оттуда слышалось тяжелое дыхание. Цзян Хэн тихо постучал несколько раз в окно, но ответа не было. Он приоткрыл дверь, тихо приблизился к лежанке, и в этот момент Гэн Шу на кровати перевернулся спиной.
— Гэгэ, — очень тихо окликнул Цзян Хэн. — Ты спишь?
Гэн Шу, казалось, совсем не ожидал, что Цзян Хэн внезапно появится глубокой ночью, он резко развернулся и сел, немного сдвинувшись вглубь лежанки, одной рукой придерживая одеяло и прикрывая лицо.
— Уходи, — проговорил Гэн Шу. — Ты... чего? Уходи быстро.
Цзян Хэн тут же сделал жест пальцем — «тс-с-с» — и спросил:
— Ты заболел?
Цзян Хэн протянул руку, чтобы потрогать его лоб, но Гэн Шу мгновенно перехватил его запястье. Порыв ночного ветра внезапно распахнул створки окна у лежанки, и в тусклом свете ночного неба Цзян Хэн вдруг увидел на щеках Гэн Шу две влажные дорожки.
Дыхание Гэн Шу постепенно успокоилось. Цзян Хэн вскарабкался на лежанку, встал на колени и закрыл окно. Поначалу у него была пара затей, которые он хотел бы обсудить, но, увидев, как Гэн Шу в такую ненастную ночь лежит под одеялом и плачет, он вдруг растерял все слова.
На лице Гэн Шу появилось недоумение. Двое детей смотрели друг на друга, и лишь после долгого неловкого молчания Цзян Хэн наконец вспомнил, зачем пришел. Он достал из-за пазухи нефритовую подвеску, к которой был привязан неумело сплетенный, кривоватый красный шнурок с кистью, и протянул ее Гэн Шу.
— Держи, — сказал он, и, скрестив ноги, уселся на лежанке Гэн Шу. — Ты скучаешь по отцу и матери?
По логике, отец Ген Шу был и его отцом, но он никогда не считал, что тот незнакомый ему человек заслуживает того, чтобы величать его «отец». Возможно, только для Гэн Шу он действительно был частью настоящей, целой семьи.
Гэн Шу взял подвеску, взглянул на нее и коротко бросил:
— Мгм.
— Расскажи мне про отца, — не удержался Цзян Хэн.
— Как-нибудь в другой раз, — сказал Гэн Шу. — Возвращайся спать. Иди.
Гэн Шу встряхнул одеяло и улегся. Цзян Хэн ответил:
— Ладно.
— Не рассказывай госпоже и няне, — донесся голос Гэн Шу из-под одеяла.
Разумеется, Цзян Хэн должен был сохранить эту маленькую тайну. Он вышел из комнаты Ген Шу, закрыл за собой дверь и вернулся в восточный павильон.
Услышав, как он уходит, Гэн Шу сел на лежанке, приоткрыл окно и выглянул в щелочку. Он увидел, как Цзян Хэн, пробираясь впотьмах, нечаянно ударился ногой о цветочную клумбу, подпрыгнул от боли несколько раз, а потом послышался скрип двери в комнате няни Вэй.
Гэн Шу мгновенно захлопнул окно, а Цзян Хэн ускорился и припустил наутек.
http://bllate.org/book/14344/1270565
