[1] «Спасшийся» (逃生子). Несколько значений: «спасшийся бегством», «незаконнорожденный», «спасшийся от смерти».
Под вечер няня Вэй наконец отперла дверь спальни и выпустила Цзян Хэна.
— Няня Вэй, а того мальчика… мама убила? — тут же спросил Цзян Хэн.
Няня Вэй распахнула дверцу шкафа, где висела одежда Цзян Хэна, вытащила выстиранные белоснежные нижнюю рубаху и штаны и примерила на Цзян Хэна. Потом она достала комплект из короткой куртки и пао средней длины, который был сшит для него в прошлом году, но получился великоват, и аккуратно сложила его. Цзян Хэну никогда не нравился этот комплект — он был слишком темный, велик, сидел мешком — он всегда отказывался его носить.
— Зачем? — спросил Цзян Хэн. — Это для Гэн Шу?
Большую часть времени Цзян Хэн жил в безмолвном мире. Мать разговаривала с ним только при необходимости, а няня Вэй была немой. Но он уже привык по действиям других угадывать, что произойдет дальше. Он побежал вслед за няней Вэй. Как и ожидалось, в боковом павильоне стояла наполненная до краев широкая бочка с горячей водой, от которой поднимался пар. Гэн Шу стоял посреди комнаты и готовился к купанию.
— Гэн Шу! Тебя же зовут Гэн Шу, да? Ты в порядке? — Цзян Хэн поспешно распахнул дверь и вошел внутрь. Гэн Шу бросил на него взгляд, стесняться не стал и при нем начал раздеваться.
Няня Вэй положила принесенную чистую одежду и снова вышла. Цзян Хэн пока не мог понять, почему мать, еще совсем недавно готовая заколоть этого дикаря коротким мечом, вдруг передумала.
— Давай, помогу, — сказал Цзян Хэн.
Гэн Шу сидел на низкой скамеечке с обнаженным торсом и медленно разматывал тканевые бинты на ногах. Его лодыжки и ступни были сплошь покрыты кровавыми волдырями, сливающимися в один, а чуть выше колен зияли гноящиеся раны. Цзян Хэну от одного взгляда на это, стало больно.
— Где ты так сильно поранился? — спросил он.
— Волки порвали, — наконец проговорил Гэн Шу, впервые обращаясь к Цзян Хэну.
Цзян Хэн: «!!!»
Хотя он и не видел мира, почти обо всем на свете он когда-то читал в книгах.
— Я знаю, — сказал Цзян Хэн. — В царстве Цзинь жил человек по имени господин Дунго[2]...
[2] Классическая китайская притча东郭先生和狼.
Господин Дунго, ученый-конфуцианец, известный своей добротой и состраданием, встретил раненого волка, спасающегося от охотников. Волк умолял его спасти и Дунго спрятал волка в свой мешок с книгами. Когда опасность миновала, он выпустил волка и тот заявил, что голоден, и Дунго, согласно поговорке "провожая Будду — провожай до Запада, спасая кого-то — спасай до конца», должен разрешить себя сьесть. Тот, конечно, не согласился, они стали искать того, кто их рассудит, и в конце-концов подошли к крестьянину. Тот сказал: «Да разве такой большой волк мог поместиться в мешок? не верю, покажите-ка». Волк залез в мешок, крестьянин тут же его завязал и убил волка.
Цзян Хэн рассказывал Гэн Шу басню о господине Дунго и волке, а Гэн Шу слушал, затаив дыхание, сидя голышом на низенькой скамейке. В конце концов неподалеку послышались шаркающие шаги няни Вэй, и Цзян Хэн наконец вспомнил о купании:
— Уже не такая горячая, залезай мыться.
Гэн Шу выпрямился и оказалось, что не сутулясь, он был выше Цзян Хэна на добрые полголовы. Цзян Хэн подставил ему табурет, чтобы тот перешагнул через край бочки.
Когда он трогал воду рукой – та была в самый раз по его ощущениям, но когда Гэн Шу опустился в воду, то вздрогнул от боли — на его теле было слишком много ран — плечи, спина, руки были покрыты ими, и многие уже загноились.
Цзян Хэн смотрел на него в тревоге, но Гэн Шу вел себя, словно все в порядке вещей, и только почесал свои спутанные волосы.
Цзян Хэн взял мочалку и мыльный корень, тихо сказав:
— Я помогу тебе, няня Вэй трет слишком больно.
После каждого мытья с няней Вэй Цзян Хэн чувствовал, будто с него содрали кожу живьем. Если бы она принялась тереть Гэн Шу с его ранами, в бочке, наверное, была бы одна кровь вместо воды. Цзян Хэн даже боялся представить себе эту картину и, пока няня Вэй не пришла, хотел сам вымыть Гэн Шу.
— Не чеши, — остановил он руку Гэн Шу, которой тот потянулся почесать спину, и сказал: — Потом намажем лекарством, и постепенно заживет. А здесь ты как поранился?
Цзян Хэн, избегая открытых ран Гэн Шу, осторожно протирал его шею, смывая слой темной грязи. Гэн Шу ответил:
— О колючки ободрался.
Няня Вэй дошла наконец до двери бокового павильона, скользнула взглядом по открывшейся картине и прошла мимо: Цзян Хэн, стоя на небольшой скамейке осторожно обтирал шею Гэн Шу, сидящего в большой бочке с водой, в то время как сам Гэн Шу изо всех сил тер лицо мочалкой.
В главном зале госпожа Чжао, держа в руках чашу с лекарством, тяжело дыша, отпила немного. Ее лицо скривилось от горечи.
— Ты давно знала, — бормотала она. — Вы все давно это знали... И скрывали от меня все эти годы! Этот ребенок уже такой большой... сегодня, с его мечом за спиной, с его нефритовым диском, пришел ко мне... даже умирая, я не смогу отпустить это...
Слезы госпожи Чжао скатились и упали в чашу с лекарством, смешиваясь с горьким снадобьем.
Няня Вэй сидела сбоку, неподвижная, словно деревянная статуя в полумраке этого дома. Ее трость из темного дерева лежала поперек колен.
— Госпожа, — заговорила няня Вэй, ее голос был по-старчески надтреснутым. — Человек уже мертв. Без конца возвращаться к былому, искать причины — есть ли в том нужда?
— Нет нужды, — голос госпожи Чжао тоже был хрипловатым, но отчаяния и боли. — Всю жизнь я была не более, чем вещью. Из рук Чжи Лана в руки Чжи Цуна, а потом, как домашнюю скотину, меня подарили Гэн Юаню. Я уже надеялась, что все мои муки позади, и в день, когда услышала о его смерти, хотела последовать за ним… если бы не Хэн-эр... Я собиралась... собиралась уйти, как только он подрастет... Но не думала, что все это окажется просто насмешкой!
Госпожа Чжао с горечью покачала головой:
— У него уже была Нэ Ци, которая пошла за ним на смерть. Какое там «быть вместе в этой жизни», «быть вместе в следующей»... Когда он увез меня из столицы царства Юн, я думала, что он — мой суженый на всю жизнь. И только сейчас узнала то, что он скрывал так долго. Я поняла, что он просто увидел какая я жалкая, пожалел и выпросил у Чжи Цуна.
— Гэн Юань вырос на Ваших глазах, Вы подняли его и растите Хэн-эра. В ваших глазах эти двое детей одинаковы...
Госпожа Чжао поставила чашу с лекарством на столик, перед которым лежали оставленный Гэн Юанем черный меч и половинка нефритового диска на руководстве по боевому искусству.
— А что насчет меня? — мрачно проговорила она. — Я — просто забава!
— Госпожа, тот ребенок — тоже ваш сын, — тихо сказала няня Вэй. — Ци-эр лишь родила его, но вы — его истинная мать.
Госпожа Чжао глубоко вздохнула и закрыла глаза. Няня Вэй продолжила:
— Молодой господин своей жизнью оплатил долг правящему дому Чжи царства Юн. Вы говорите, что он просто пожалел Вас, когда увозил из столицы Юн. Но эта старуха думает, что все наоборот. Молодой господин тогда уже знал, что идет на смерть, так зачем бы ему клясться перед Чжи Цуном, что не женится ни на ком, кроме Вас? Своими словами он разбил сердце Ци-эр и Вашу жизнь потратил впустую.
...— Когда Ци-эр решила остаться в Аньяне, она, должно быть, изначально была намерена последовать за ним. И теперь у того ребенка, Гэн Шу, в этом мире остался лишь один кровный родственник — Хэн-эр.
...— Эта старуха уже в таких годах, — спокойно продолжила няня Вэй, — что даже если бы и хотела присмотреть за Хэн-эром до его женитьбы и рождения детей, увидеть как он станет достойным просвещенным мужем — у нее уже не хватит сил. А Вы с нынешним здоровьем, прошу, простите за прямоту, если продержитесь от силы год, это уже будет чудом. Жизнь человека, словно утренний ветер и вечерний дождь[3], всегда полна мест, куда не дотянуться взгляду...
[3] «словно утренний ветер и вечерний дождь» (朝风暮雨). Классическая метафора о том, что жизнь изменчива и непресказуема как погода, что наполнена испытаниями и лишениями (ветер и дождь – метафора жизненных невзгод), что будущее укрыто от глаз словно пеленой дождя.
Лицо госпожи Чжао постепенно стало спокойным.
Няня Вэй продолжила:
— При жизни Ци-эр сама знала, что виновата перед вами обоими, поэтому и велела этому ребенку взять черный меч и добраться сюда от самого Аньяна. Весь этот путь через горы и реки... Кто может знать, сколько лишений он вытерпел... ради того чтобы предстать перед госпожой и принять удар мечом.
— Хватит об этом, — холодно прервала госпожа Чжао. — Сейчас я хочу только убить этого чужого щенка, и пусть это станет искуплением ее вины, которого она так хотела!
Няня Вэй тихо вздохнула:
— Опять же, зачем? Когда наступит срок для нас покинуть этот мир, разве госпожа будет рада оставить Хэн-эра сиротой, в одиночестве влачить свое существование?
***
Боковая комната.
— Ныряй, — сказал Цзян Хэн.
— Нет, — Гэн Шу явно не собирался опускать голову под воду.
— Надо помыть волосы мыльными стручками! — настаивал Гэн Шу.
— Нет! — уперся Гэн Шу.
Цзян Хэну пришлось зачерпнуть ковш горячей воды, чтобы окатить его с головой, но Гэн Шу проворно схватил его за запястье. Они начали бороться, и вдруг Цзян Хэн нечаянно плеснул водой Гэн Шу прямо в лицо. Тот громко вскрикнул и замер.
Цзян Хэн подумал, что он разозлился, и примирительно сказал:
— Тогда хоть наклони голову...
Но не успел договорить, как Гэн Шу начал мстить. Он затащил вопящего Цзян Хэна в бочку и тот захлебнулся, пару раз глотнув воды.
Цзян Хэн никак не ожидал, что у Гэн Шу окажется такая силища, и начал отчаянно вырываться. Гэн Шу, опасаясь, что он захлебнется, поспешил подтянуть его на поверхность воды, но тот внезапно схватил Гэн Шу за лодыжку и утянул его за собой. Гэн Шу с плеском тоже ушел под воду.
Госпожа Чжао, проходя по галерее дома Цзян, услышала доносящийся из бокового павильона громкий смех Цзян Хэна и невольно замерла. Она не могла припомнить, чтобы ее степенный и тихий сын, обычно замирающий перед ней, как мышь перед котом, хоть раз смеялся так от души.
В боковой комнате два брата так шумно игрались, что вокруг бочки была повсюду разлита вода. Цзян Хэн тоже сидел в бочке и оба по очереди пытались опустить голову другого под воду, безудержно дурачась. Увидев мать, стоящую в дверях, Цзян Хэн тут же оробел и замер, спрятавшись за раздетым догола Гэн Шу. Гэн Шу был выше, его плечи и грудь были над водой, и он инстинктивно закрыл собой Цзян Хэна.
Госпожа Чжао постояла и ушла, не проронив ни слова. Няня Вэй принесла чистую одежду и жестом велела Цзян Хэну вытереться насухо и переодеться.
Гэн Шу взглянул на поясницу Цзян Хэна, на которой было маленькое алое родимое пятно, и дотронулся до него. Цзян Хэн тут же рассмеялся от щекотки.
Няня Вэй увела Гэн Шу с собой.
С наступлением ночи госпожа Чжао не пришла их проведать и не пришла на ужин, сославшись на недомогание. Цзян Хэн поел один и, увидев свет в комнате няни Вэй, заглянул внутрь. Он, увидел там Гэн Шу который сидел за столом с няней Вэй при свете масляной лампы и с жадностью глотал еду.
— Гэн Шу, — сказал Цзян Хэн из-за двери. — Потом зайди ко мне, я приготовлю для тебя лекарство.
Гэн Шу поднял голову и посмотрел на Цзян Хэна, потом перевел взгляд на няню Вэй. Она держала чашу с похлебкой и неспешно жевала, словно и не слышала ничего. Тогда Гэн Шу кивнул.
Цзян Хэн пошел в кабинет. Там он нашел бамбуковый свиток «Трактат Шэнь-нуна о корнях и травах[4]», нашел нужный рецепт, взял ступку, разжег лекарственную печь, запомнил несколько видов трав и на цыпочках отправился в западный боковой павильон.
[4] «Трактат Шень-нуна о корнях и травах» (神农本草经). Действительно существующий древний трактат по медицине. семилетний пацан не просто статейку про снадобья пробежал, а погрузился в фундаментальный древний труд по медицине — акцент на отношение к брату и уровень образования.
Шень-нун (神农) – один из Трех владык (三皇), полумифических первопредков китайской цивилизации.
Там в ящике, где мать хранила лекарства, он стал искать нужные ингредиенты. Госпожа Чжао болела долгие годы, и весь дом был пропитан запахом трав. Каждый день няня Вэй готовила для нее отвар, который та выпивала в полдень. В доме всегда был запас таких трав, как саньци и мацяньцзы[5]. Цзян Хэн отмерил травы, как вдруг услышал из соседней комнаты приглушенные рыдания.
— Мама?
[5] «саньци, мацяньцзы» (三七, 马钱子). Гинура или ложный женьшень (кровоостанавливающее, противоотечное, обезболивающее) и чилибуха (очень ядовитое растение, в микродозах стимулирующее обмен веществ и тонизирующее).
Дверь в комнату госпожи Чжао была приоткрыта. Цзян Хэн тихо вошел внутрь, и его дыхание прервалось.
Госпожа Чжао, с растрепанными волосами и заплаканным лицом, была одета в красные церемониальные одежды — ее свадебный наряд.
— Мама, — дрогнувшим голосом повторил Цзян Хэн.
Госпожа Чжао держала в руках черный меч Гэн Юаня. Набежавшее облако закрыло луну, тень накрыла двор. Она стояла перед бронзовым зеркалом, с тоской глядя на свое отражение. Кончик меча замер в трех цунях от ее живота.
В зеркале она увидела Цзян Хэна, и мать с сыном в тишине молча смотрели друг на друга.
В конце концов госпожа Чжао вернула черный меч в футляр, с самого начала и до конца стоя к Цзян Хэну спиной.
— Что у тебя в руках? — спокойно спросила она.
— Лекарство, — Цзян Хэн тоже успокоился и тихо продолжил: — Для Гэн Шу.
Госпожа Чжао сказала:
— Забери нефрит со стола.
Обломок нефритового диска, который принес Гэн Шу, гладкий и белый, лежал на ее столике в комнате. Но Цзян Хэн возразил:
— Разве это не... его вещь?
— Нет. Это его мать украла[6], — ответила госпожа Чжао. — Он изначально должен был стать моим. Раз мать отдает его тебе, бери и храни.
[6] «украла» (偷) — двусмысленность, также имеет значение «вступить в тайную интимную связь», «завести любовника».
— Кто он? — не удержался Цзян Хэн.
— Он животное, — пробормотала госпожа Чжао. — Лжец.
Цзян Хэн хотел спросить о Гэн Шу, но мысли матери, казалось, были поглощены ненавистью к другому человеку. В ее словах была слышна ледяная обида, и даже выдыхаемый воздух был наполнен гневом.
Примечания
Притча о господине Дунго и волке (кратко)
Господин Дунго, ученый-конфуцианец, известный своей добротой и состраданием, встретил раненого волка, убегающего от охотников. Волк умолял его спасти и Дунго спрятал волка в свой мешок с книгами. Когда опасность миновала, он выпустил волка и тот заявил, что голоден, а Дунго, согласно поговорке "провожая Будду — провожай до Запада, спасая кого-то — спасай до конца”, должен разрешить себя съесть. Тот, конечно, не согласился, они стали искать того, кто их рассудит, и в конце-концов подошли к крестьянину. Тот сказал: «Да разве такой большой волк мог поместиться в мешок? Не верю, покажите-ка». Волк залез в мешок, крестьянин тут же его завязал и убил волка.
http://bllate.org/book/14344/1270563
