Близился полдень, утренняя прохлада иссякла, и в гостиничном номере становилось всё душнее. Время от времени над подушкой у самого уха назойливо жужжали комары, нарушая тишину.
После того как Цзе Юань вышел, Цзи Цинчжоу сбросил с себя одеяло, улёгся животом на подушку, прикрыл глаза и попытался ещё немного подремать.
Однако в разгар летнего зноя погода стояла невыносимо жаркая. Он уже успел познать удобства современных технологий, а в этой комнате не было даже электрического вентилятора.
Как бы он ни ворочался с боку на бок, ему было не укрыться от той неотступной духоты, что повсюду следовала за ним по пятам. Он невольно вздохнул и решил просто встать и умыться.
Небрежно запахнув на себе халат, Цзи Цинчжоу привычным движением перевернулся и сел на кровати; лишь спуская ноги на пол, он немного замедлил движения.
Сам-то он полагал, что в молодом возрасте организм крепок и проблем возникнуть не должно, однако стоило ему надеть тапочки и подняться, как ноги его едва не подкосились, и он чуть не рухнул на колени.
Слегка охнув и ухватившись за столбик в изголовье кровати, чтобы устоять, Цзи Цинчжоу первым делом подумал: «Хорошо, что Цзе Юань этого не видел».
Ведь в противном случае тот, пусть и виду бы не подал, но в душе невесть как бы возликовал.
Только сейчас он начал размышлять о том, что минувшей ночью предоставил Юаньбао чересчур много свободы.
Особенно когда он, прихрамывая и двигаясь скованно, доковылял до зеркала в умывальной комнате и взглянул на своё отражение, увидев на шее следы поцелуев, которые, вне всяких сомнений, можно было скрыть только высоким воротником, — он ещё больше утвердился в этой мысли.
— Всё было довольно приятно, но надобно знать меру... — пробормотал он себе под нос, наполнил кружку водой и приступил к умыванию.
Минувшей ночью не только Цзе Юань распахнул для себя дверь в новый мир, но и с ним самим случилось то же самое. Когда чувства достигли высшей точки, они, что вполне естественно, позволили себе кое-какие вольности.
Однако, как выяснилось, последствия этих излишеств не так-то легко перенести. Ради дальнейшего устойчивого развития следовало бы соблюдать разумное чередование труда и отдыха.
Умывшись и кое-как пригладив волосы, Цзи Цинчжоу, пока кое-кто ещё не вернулся, прихрамывая, прохаживался взад-вперёд по комнате и потихоньку, шаг за шагом, всё же сумел выправить походку.
Затем, томясь от безделья, он встал у окна и выглянул наружу, разглядывая пейзаж. Заметив в саду при гостинице постояльцев, которые, несмотря на палящее солнце, прогуливались и беседовали, он подумал, что ближе к вечеру, когда станет прохладнее, можно было бы спуститься вниз и немного пройтись.
Только-только он засмотрелся на вид за окном, как у двери послышались знакомые шаги — стук кожаных туфель о деревянный пол.
Цзи Цинчжоу обернулся. Он было подумал, что сейчас руки у Цзе Юаня наверняка заняты покупками и надо бы подойти помочь открыть дверь, но тут же раздался звук поворачиваемого в замке ключа.
Створка отворилась, и на пороге появился мужчина в простой рубашке и брюках, с пустыми руками.
Цзи Цинчжоу с недоумением оглядел его ладони, затем вытянул шею, заглядывая ему за спину, и часто заморгал:
— А где моя еда? Ты что, один всё умял?
— Думаешь, я на тебя похож? — машинально парировал Цзе Юань. Увидев, что тот уже поднялся с постели, он ощутил лёгкое сожаление, но, не подав виду, спокойно произнёс: — Здесь стола нет. Пойдём в мой номер, там и поедим.
— А, — Цзи Цинчжоу с пониманием кивнул и, одёрнув на себе халат, сказал: — Ну идём тогда к тебе.
— Подниматься на третий этаж. Тебе не нужно, чтобы я...
— Не нужно, я в полном порядке, — Цзи Цинчжоу с невозмутимым видом прошелся перед ним туда-сюда.
По губам Цзе Юаня скользнула усмешка:
— Я хотел спросить, не нужно ли захватить с собой багаж. А ты о чём подумал?
Заметив это выражение лица, которое словно говорило: «Я своё получил, а теперь ещё и дразнюсь», Цзи Цинчжоу понял, что тот изначально собирался спросить вовсе не о чемоданах. Он опёрся о столбик кровати и холодно фыркнул:
— Тогда собери-ка мои вещи. Перенеси всё к себе, а из этого номера мы сразу съедем.
Цзе Юань без возражений кивнул и, повинуясь его указаниям, принялся складывать одежду и упаковывать багаж.
***
По сравнению с номером на втором этаже роскошные апартаменты на третьем были значительно просторнее, да и обставлены куда полнее — здесь, по крайней мере, имелся электрический вентилятор.
Комната, которую занимал Цзе Юань, представляла собой настоящие апартаменты с небольшой, но уютной гостиной.
С самого центра молочно-белого потолка свисала хрустальная люстра, сверкающая чистотой и прозрачностью, а у стены расположился позолоченный резной диванный гарнитур в стиле рококо — всё здесь выглядело романтично и роскошно.
Войдя, Цзи Цинчжоу первым делом включил вентилятор и, постояв немного на ветерке, остужая разгорячённое тело, наконец уселся за резной круглый столик у окна. Вдвоём с Цзе Юанем они, перекидываясь словами о всяких пустяках, утолили голод.
После еды, расположившись на диване и позволив себе короткий отдых, Цзи Цинчжоу заскучал и предложил спуститься вниз прогуляться. Он прошёл в спальню, чтобы переодеться в одежду, которую раздобыл для него Цзе Юань.
То было совершенно новое одеяние из мягкого атласа лунно-белого цвета с едва заметным узором в виде побегов бамбука. Как пояснил Цзе Юань, он приобрёл его в ближайшем дорогом магазине готового платья.
И сам длинный чашнань, и белые нижние штаны были сшиты из удивительно нежной и скользящей на ощупь добротной материи. Такой комплект, надо полагать, обошёлся в добрый десяток серебряных юаней.
Переодевшись, Цзи Цинчжоу вышел и прямиком направился к высокому трюмо, стоявшему возле портьеры.
Он стоял лицом к зеркалу, поправляя на себе одежду, как вдруг позади него выросла высокая стройная фигура.
Мужчина уже успел закатать рукава рубашки до локтей, и теперь его обнажённые длинные руки обвились вокруг талии юноши, смыкаясь на животе. Широкие ладони медленно заскользили по мягкой, шелковистой ткани, и в этом неторопливом движении сквозило столько нежности, словно он касался величайшей драгоценности.
— Ну что ты, в самом-то деле? — Цзи Цинчжоу легонько цокнул языком. — Стоит мне только переодеться, как ты уже лезешь обниматься. Всё время щупаешь да гладишь. У меня есть хоть какая-то телесная свобода?
Цзе Юань мог бы поклясться, что когда вставал с дивана, то хотел лишь взглянуть, хорошо ли сидит на нём новая одежда. Но кто бы мог подумать, что руки, словно обретя собственный разум, помимо его воли сами обовьются вокруг стана юноши.
Так оно и вышло, и против правды ему было решительно нечего возразить.
Однако ткань под ладонями была столь нежной, а тело — тёплым и гибким, что, раз уж он уже обнял его и даже получил выговор, Цзе Юань решил действовать до конца. Он лишь крепче сомкнул руки, наклонился и уронил голову на плечо юноши, устремив спокойный, немигающий взгляд прямо в зеркало, где отражался этот красивый и изящный молодой человек.
Цзи Цинчжоу упрекнул его лишь для проформы — к подобным липким проявлениям чувств он давно успел привыкнуть.
Потянув за манжету, он сказал:
— А ничего так. Я-то думал, фасон будет никудышный, а тут, гляди-ка, в плечах и рукавах припуск довольно большой оставили. Весьма впору. Как по-твоему, красиво? — он перехватил в зеркале взгляд стоявшего позади мужчины.
— Вполне, — коротко ответил Цзе Юань, и в глубине его глаз плескалась нежность.
«Да просто лучше и быть не может», — мысленно добавил он про себя.
Кожа у Цзи Цинчжоу и без того была белой, а теперь, облачённый в гладкий и блестящий шёлковый халат лунно-белого оттенка, он казался ещё светлее. Ткань подчёркивала фарфоровую чистоту его щёк, тёмные волосы и иссиня-чёрные брови, делая его облик столь утончённым и прекрасным, что юноша походил на сошедшего с картины персонажа, и взгляд было решительно невозможно отвести.
Размышляя об этом, Цзе Юань вдруг припомнил один случай в прошлом году. Тогда, когда Цзи Цинчжоу впервые облачился в длинный чаншань, все присутствующие остолбенели от восхищения, потеряв дар речи.
В ту пору он сам ещё не прозрел и мог лишь с досадой терзаться и втайне переживать.
Теперь же наконец-то настал его черёд единолично наслаждаться этим пиршеством для глаз.
Но не успел он толком погрузиться в это радостное ощущение счастья, как мысль о том, что завтра Цзи Цинчжоу возвращается в Шанхай, снова заставила сердце тревожно сжаться. Чуть опустив веки, он глухо прошептал над самым ухом:
— Во мне нынче ни капли незапятнанной чести не осталось. Теперь тебе и вовсе от меня не отделаться.
Цзи Цинчжоу с самым невинным видом склонил голову набок:
— И какая же тут связь? По идее, раз уж я тебя до последней крошки обглодал, то теперь самое время искать себе свеженького.
Цзе Юань прекрасно понимал, что его дразнят, но всё равно не сумел совладать с выражением лица. Голос его прозвучал с оттенком суровой холодности:
— Не шути такими вещами.
— Кто с тобой шутит? — Цзи Цинчжоу попытался высвободиться из его объятий, но после этих слов руки мужчины, напротив, сомкнулись вокруг него ещё крепче, словно стальные оковы, не давая и пошевелиться. Он повернулся боком и сказал: — Не забывай, что мы всё ещё в процессе развода. Думаешь, стоит переспать, и все дела уладятся? Меня это, знаешь ли, не волнует.
Цзе Юань поджал губы, и на его холодноватом лице снова проступила тень досадливого гнева. Сделавшись серьёзным, он проговорил:
— Если ты и впрямь посмеешь так поступить, я дам объявление в газету. Распишу там, с прикрасами, всё, что ты со мной вытворял, и поглядим, кто тогда захочет связаться с таким бессовестным изменником.
Цзи Цинчжоу издал совершенно бесцветное «Ого», показал ему большой палец и тоном, каким утихомиривают капризного ребёнка, восхищённо протянул:
— Юаньбао, ну и жестоко же!
— ...
Цзи Цинчжоу, глядя на затаённое в его глазах мрачное негодование, внезапно едва заметно изогнул уголки губ:
— Можешь и не разводиться, но тогда пообещай мне кое-что. Хотя нет, вернее, две вещи.
Цзе Юань смутно догадывался, что тот хочет сказать. Взгляд его слегка померк, и он спросил:
— Что именно?
— Я согласен на твою работу в Нанкине, но только на три года. Через три года ты возвращаешься в Шанхай и оставляешь службу ради коммерции, — лицо Цзи Цинчжоу сохраняло обыденное выражение, но слова звучали чётко и не допускали возражений. — Я всегда относился к этому вопросу очень серьёзно. Сейчас я уже пошёл на уступку, но если ты и на это не согласишься, то должен помнить, что когда я говорю о расставании, я слов на ветер не бросаю.
— Три года? Почему?
— В общем, на то, что ты хочешь сделать, я даю тебе три года. Что же касается твоих идеалов — это не значит, что в будущем у тебя не будет шанса их осуществить. Просто сейчас не время. Сейчас твоё дело — поправить собственное здоровье, угу?
Цзе Юань не стал ни подтверждать, ни опровергать и спросил:
— А второе условие?
— Никакой службы в армии. Ты не должен восстанавливаться в военной должности и занимаешься только делами в училище, — без промедления добавил Цзи Цинчжоу.
Цзе Юань со спокойным видом кивнул:
— Это условие я уже оговорил с начальником училища. Будь уверен, не только ты против, но и мои родители тоже.
— Ты и сам это знаешь, и ладно, — Цзи Цинчжоу опустил уголки губ и, глядя на него, с запинкой начал: — Так что, ты...
— Я согласен, — почти не раздумывая, напрямик ответил Цзе Юань. С этими словами он развернул юношу к себе, заключил его в объятия лицом к лицу, потёрся щекой о его волосы и тихо проговорил: — Спасибо.
Насколько решительно Цзи Цинчжоу прежде противился его работе в Нанкине, он знал лучше всех.
Едва разговор касался этого предмета, разговор неизменно заканчивался взаимным неудовольствием, и в конце концов оба начали подсознательно избегать этой темы при каждой встрече.
Он уже полагал, что наилучшим исходом станет постепенное, в течение нескольких месяцев, доказательство на деле того, что эта служба вовсе не опасна и не повлияет на их чувства.
Кто бы мог подумать, что Цзи Цинчжоу приедет сюда нарочно, чтобы сказать ему: ради его устремлений он готов пойти на уступку.
Пусть даже всего на три года — по сравнению с прежней непримиримостью это давало ему достаточно свободы и позволяло без оглядки заниматься тем, к чему лежала душа.
Цзе Юань не знал, какими словами передать то жаркое волнение, что поднималось в груди, и лишь крепче прижимал его к себе, шепча слова благодарности прямо в ухо.
Цзи Цинчжоу похлопал его по спине:
— Ну разве я не сама чуткость и понимание? Разве женитьба на мне — не везение трёх твоих жизней?
Цзе Юань невольно растянул губы в улыбке. Выпрямившись, он опустил взгляд и заметил:
— Ты же говорил, что мы не совершали поклонения в храме.
— Можешь считать, что совершали. Я не против, — в подобных вопросах Цзи Цинчжоу всегда держался с подчёркнутым безразличием.
Цзе Юань на мгновение замешкался, затем поднял руку и тронул прядь волос у его лба, будто бы невзначай обронив:
— А что, если нам... устроить свадьбу по всем правилам?
— Можно, — Цзи Цинчжоу задумчиво кивнул. — Через три года. Если будешь послушным мальчиком — сыграем свадьбу. Позовём только самых близких — родных да друзей, а?
Он невольно опять прибегнул к маленькой хитрости и простодушно захлопал ресницами, глядя прямо на собеседника.
Едва Цзе Юань заметил этот блеск в его глазах, полный живого лукавства, как в груди снова заворочалось томительное волнение.
Сделав вид, что совершенно спокоен, он отозвался коротким согласием и, обняв юношу за спину, опустился вместе с ним на диван. Запрокинув голову, он легко поцеловал Цзи Цинчжоу в межбровье, а затем молчаливо прильнул губами к его самим собою смежившимся векам.
Стараясь сдерживать трепет взбудораженного сердца, он целовал его, но ладонь помимо воли снова заскользила по изгибу поясницы. Стоило подушечкам пальцев ощутить под тканью шелковистую упругость, как перед мысленным взором невольно встали картины минувшей ночи и её щедрых радостей.
Вдруг Цзи Цинчжоу отстранился, опустил взгляд на него и, нахмурив брови, с притворной досадой изрёк:
— Ты не мог бы позвонить сяо Юаньбао и велеть ему сидеть смирно? Чем я ему так досадил, что он без конца меня донимает?
Хотя между ними и произошло уже всё что только можно, от этих иносказательных слов кончики ушей у Цзе Юаня всё равно порозовели.
Он чуть поджал губы и с невозмутимой, исполненной достоинства миной ответил:
— Сейчас наберу. Сам с ним и поговоришь.
— О? И как же с ним поговорить?
По бледной коже Цзе Юаня разлился лёгкий румянец, и он, набравшись нахальства, указал пальцем на уголок собственных губ.
Цзи Цинчжоу, увидев это, коротко рассмеялся, после чего приподнялся, подобрал полы длинного чаншаня и уселся к нему на колени лицом к лицу. Сквозь тонкую, шелковистую ткань нижних штанов он, слегка ёрзая, подвинулся ещё немного вперёд.
От его движений лицо собеседника, вполне ожидаемо, залилось краской ещё гуще.
Притворившись, будто ничего не замечает, он продолжил начатую тему:
— Тогда высунь язык, дай мне поцеловать.
Цзе Юань на мгновение лишился дара речи. Средь бела дня, пусть даже в комнате они были только вдвоём, подобная просьба всё же изрядно выходила за рамки его консервативных внутренних устоев.
Однако под нетерпеливым, подгоняющим взглядом юноши он, поколебавшись пару секунд, всё же приоткрыл губы, и кончик ярко-алого языка едва показался наружу.
— Ещё чуть-чуть высуни. Так я даже ухватить его не могу, как же мне целоваться-то?
Цзе Юань разомкнул губы чуть шире, прикусив язык зубами, и позволил ему выдвинуться ещё немного.
И хотя шея его уже пылала алым от стыда, ясные глаза с разрезом феникса глядели на юношу прямо и неотрывно, с затаённой жаждой.
При виде этого зрелища Цзи Цинчжоу наконец не выдержал и прыснул со смеху. Он тронул пальцем кончик его языка и воскликнул:
— Эй, щенок!
Цзе Юань тотчас погасил в лице всякое выражение. С похолодевшим видом, в коем смешались стыд и досада, он произнёс:
— Можешь и не мечтать теперь выйти отсюда.
С этими словами, не слушая возражений юноши, он попросту подхватил его поперёк талии, поднял на руки и широким шагом направился прямиком в спальню.
http://bllate.org/book/14313/1609811
SalfiusIV (читатель/заложение основ)
2 мая 2026 в 07:24
1
