Линь Цинбаю снова приснился этот сон.
В этом сне он висел, дрыгая ногами, высоко в воздухе, а молодой человек крепко сжимал пальцы на его горле.
Окружающие их ветер и метель свирепствовали, небо и земля сотрясались, а по земле расходились огромные трещины. Люди продолжали падать в бездонную пропасть один за другим. Пронзительные крики и стенания эхом отражались между небом и землей, будто знаменуя тем самым конец Трёх Царств.
У молодого человека, вероятного виновника всего происходящего, покраснели глаза, и он мало-помалу всё крепче сжимал шею Линь Цинбая.
Линь Цинбай был придушен так, что не мог пошевелиться, его грудная клетка раздувалась от сдерживаемого воздуха так, что в скором времени готова была взорваться.
Но тут молодой человек наклонил голову, его глаза искривились в полумесяцы от улыбки, в уголках рта появились две маленькие ямочки, и он прошептал что-то Линь Цинбаю.
— Линь Цинбай, катись к чертям!
Линь Цинбай, фыркнув, сел на кровати. Его лоб был покрыт испариной, и он своими дрожащими руками до побелевших костяшек пальцев вцепился в простыню, чуть не разорвав кусок красивой ткани на куски.
Снова этот сон.
Почему ему опять приснился этот сон?
Сердце Линь Цинбая бешено колотилось, и его беспокойство было словно дико разросшиеся виноградные лозы, плотно оплетающие его трепещущий от страха орган.
— Иди сюда...
В тот миг, когда Линь Цинбай собирался что-то выкрикнуть, его грудь внезапно сдавило. Он поднял руку, чтобы прижать её к сердцу, и сильно закашлялся.
— Кхе-кхе, кхе-кхе, кхе-кхе!
Дверь со скрипом распахнулась, и в комнату поспешно вошла пожилая женщина. Она налила Линь Цинбаю чаю и горячей воды, а потом спросила:
— Что с вами, мой господин?
Линь Цинбай отодвинул воду, с усилием подавив вновь подступающий к горлу кашель, и задал ответный вопрос:
— ... Где Си Ань? Где он?
Старая женщина всплеснула руками, поколебалась, а затем сказала:
— Вероятно, на полпути домой, молодой господин ещё не вернулся...
— Кхе-кхе-кхе-кхе... Как долго его ждать? Который час?
— Уже час хайши...*
Прим. пер. Хайши (亥时, hàishí) – в Древнем Китае времяисчисление было подчинено системе двенадцати "больших часов" (十二时辰, shí èr shíchen). Каждый «большой час» состоял из двух современных, состоящих из 60 минут. 亥时 (hàishí) означало ночь, это время с 21:00 до 23:00.
Сразу после этих слов Линь Цинбай ещё сильнее закашлялся. Он ухватился за изголовье кровати, с трудом встал, собираясь найти кого-нибудь ещё.
Тетя Лянь растерянно стояла в стороне. Она хотела помочь ему, но не осмеливалась, поэтому смогла лишь осторожно спросить:
— Мой принц, почему бы мне не послать кого-нибудь поискать во дворе?
Пальцы Линь Цинбая крепко сжали деревянный столб в изголовье кровати, на тыльной стороне его ладони проступили вены, и он сердито сказал:
— ...Ладно, найди кого-нибудь, пусть скажут ему: раз так, ему не нужно больше возвращаться домой. Пусть остаётся снаружи!»
Как могла тетя Линь осмелиться произносить столь гневные слова, она неоднократно повторяла: «Господин, Ань-эр ещё молод, не сердитесь на него».
В это самое время за окном раздался громкий треск. Линь Цинбай уставился в окно взглядом острым, словно его меч. Тетя Линь развернулась и быстро покинула зал. Внутренний двор густо зарос лесом, и вид на него открывался не очень хороший. Тетя Линь огляделась и увидела прячущуюся в кустах фигуру в белом.
В кустах прятался маленький мальчик, одетый в белую одежду. Сжавшийся в комок, он высунул из кустов голову, напоминая своим белым, как снег, лицом булочку, приготовленную на пару.
— Хозяин, — позвала тетя Линь, понизив голос.
Услышав её зов, маленький маньтоу* с шорохом отпрянул, вновь скрывшись в кустах.
Прим. пер. Маньтоу (馒头, mántou) – булочка, приготовленная на пару
Тетя Линь была так встревожена, что наклонилась и схватила его за маленькие ручки, отрывая от земли.
До этого он был едва различим в темноте, но теперь, когда его вынесли на свет, всё стало заметно. Днём он выходил на улицу в чистой белой рубахе, но сейчас его внешний вид был таким, словно он вывалялся в луже грязи.
— Святые угодники, чем вы занимались? Только посмотрите на свой грязный...
Си Аню было совершенно всё равно: он надул губы, взмахнул кулаком и сердито сказал:
— Ван Сяолю посмел стащить фрукты, что я сорвал, а потом поцарапал моё лицо! Я же столкнул его в кучу грязи...
Си Ань не успел закончить эту фразу, как Линь Цинбай внезапно кашлянул в коридоре, ведущем во двор. Тетя Линь дернула ребёнка за рукав, и он тут же прикрыл рот руками, заморгал своими огромными глазами и не осмелился вымолвить более ни слова.
— Тише-тише, твой учитель рассержен...
Тетя Линь принялась энергично оттирать лицо Си Аня от грязи.
Грязь уже высохла на его лице, и маленькое личико Си Аня от её действий раскраснелось. Лицо не становилось чище.
— Мне больно... — скривился Си Ань.
Тетя Линь, наконец, перестала пытаться оттереть лицо мальчика и потащила его в залу. Внутри было намного теплее, чем снаружи, горячий чай грелся на углях, а дым висел в воздухе, тая со временем словно туман.
Одетый в тонкое нижнее белье, Линь Цинбай сидел боком на краю кровати, а его взгляд, суровый и полный недовольства, был обращён на Си Аня. Мальчик тут же встал неподвижно, поджал губы и не осмеливался сделать и полшага вперед.
Тетя Линь снова дёрнула Си Аня за рукав, и он, наконец, пришел в себя и медленно подошел к сидящему Линь Цинбаю, воскликнув:
— Учитель...
— На колени!
Си Ань вздрогнул и с грохотом упал на колени перед Линь Цинбаем.
— Подними руку, — продолжил принц.
Стоило Си Аню услышать эти два слова, как его тело сильно задрожало. Он поднял трясущиеся руки, боязливо поджав кончики пальцев.
Линь Цинбай взял со стола линейку и спросил:
— Каково пятое правило семьи?
Прохлада линейки коснулась ладони Си Аня, и его детский голос тут же сменил тон:
— Пятое правило дома... Возвращаться домой следует каждый вечер до часа хайши*…
— Который сейчас час? — задал ещё один вопрос Линь Цинбай.
— Хайши...
— Как ты должен быть наказан?
Прежде голос Линь Цинбая был приятным, нежным и даже мягким, но теперь от каждого произнесённого им слова сквозило холодом. Голос, холодный как лёд — от такого по спине людей бегут мурашки.
Си Ань шмыгнул носом и прошептал:
— Двадцать...
Прежде чем мальчик успел среагировать, на его руку обрушился сильный удар. От боли Си Ань внезапно сжал руки, его глаза мгновенно покраснели, и он жалобно всхлипнул:
— Больно...
Линь Цинбай милосердия не проявил (не знал жалости). Он размахивал линейкой, и звук каждого удара становился всё отчетливее. Он потратил много сил. Поначалу Си Ань, стиснув зубы, не осмеливался кричать, но больше чем несколько ударов он не продержался.
Его хорошенькое личико скривилось, и он прорыдал:
— Учитель, мне больно…Учитель, я был неправ...
Рыдания Си Аня были негромкими, но детский голос, который пытался сдержать слёзы, был подобен затупленному ножу, что резал сердце Линь Цинбая и вытягивал из него душу. Принц крепко вцепился пальцами в линейку, его запястье едва заметно дрожало.
Тетя Линь поспешно наклонилась, чтобы успокоить его:
— Милорд, Ань-эр ещё молод. Прошу, отпустите его на этот раз, и он не посмеет поступить так снова.
Звуки мольбы, плача и шлепков линейки смешались воедино, отчего у Линь Цинбая защемило сердце. Принц внезапно забеспокоился, он поднял руку и отбросил линейку, что с хрустом упала на пол пару мгновений спустя. Сохранять холодный и безразличный вид было свыше его сил.
Уголки глаз принца покраснели от гнева, он, глядя на Си Аня, произнёс дрожащим голосом:
— Не посмеет поступить так снова? Разве я не говорил тебе, что наступила весна, и в горах много диких зверей, а ты отважился взбирался на гору ночью?! Почему ты не принимаешь слова учителя близко к сердцу! Если бы ты встретился с диким зверем, то ты… кхе-кхе-кхе!
Не успев закончить фразу, Линь Цинбай опять сильно закашлялся. Он дважды покачнулся, схватившись рукой за стол, чтобы удержаться на ногах.
Си Ань немного испугался. Он осторожно приблизился и позвал:
— Учитель, что с вами? — Ань поднял руку, чтобы поддержать Линь Цинбая, но был остановлен.
Принц отмахнулся от него и хрипло произнёс:
— Ты... убирайся! Постой час…кхе-кхе-кхе, кхе-кхе.
Когда дверь дворца медленно закрылась за его спиной, глаза Си Аня сразу же потемнели. Он посмотрел на свою красную и распухшую ладонь, пошевелил пальцами и поднял руку, чтобы вытереть слезы, выступившие в уголках глаз.
— Вот он даёт! Как посмел ударить тебя? Хочешь убить его? Убей!
Глубокий сиплый голос прозвучал в голове Си Аня, провоцируя его. Глаза мальчика на мгновение налились кровью, и он тут же их закрыл. В его сознании уже был готов ответ:
«Проваливай!»
Через некоторое время тетя Лянь открыла дверь и вышла. Глубоко вздохнув, она сказала Си Аню:
— Не обижайся на своего учителя. Ты сегодня не пришёл домой. Он так волновался, что даже на ужин ни взял в рот ни кусочка.
Лицо Си Аня было скрыто в тени. Он ничего не ответил.
— Дитя мое, в будущем ты поймёшь, что твой учитель — самый лучший для тебя человек в этом мире. Поймёшь, как сильно ты его любишь.
Выслушав эти слова, Си Ань на мгновение застыл, а затем медленно кивнул. Тетя Линь спешно удалилась.
Была уже поздняя ночь, и свет в особняке давно выключили, только тусклый свет свечей лился из окон. Си Ань поднял голову: его глаза потемнели. Мальчик сделал два шага навстречу свету, и он озарил его лицо.
Окно было покрыто тонкой бумагой, которую можно было легко порвать, и тень Линь Цинбая смутно отражалась сквозь неё. Даже если это была всего лишь смутная тень, элегантную осанку Линь Цинбая нельзя было перепутать ни с кем.
Линь Цинбай занимает высокое положение, обладает властью, являясь младшим братом нынешнего императора.
Как и все члены императорской семьи, Линь Цинбай очень безжалостен. Он кажется добрым и нежным, но на самом деле никто не может проникнуть в его сердце.
Си Ань подумал о том, что только что сказала тетя Цай Лянь. Он наклонил голову и повторил про себя:
— Самый лучший для меня человек.
Мальчик пробормотал несколько раз эту фразу. Внезапно он пнул ногой камни, опустил голову и расхохотался.
Его улыбающиеся глаза были прищурены, а в уголках рта появились две маленькие ямочки.
— Глупость какая!
http://bllate.org/book/14032/1233833
