Поскольку Сяо Наньчжу ещё не вернулся из командировки, у Чуси в кои-то веки выдалось свободное время.
Прежде он почти всё время крепко спал в календаре, свернувшись клубочком, однако теперь, когда у него, словно у обычного человека, появился возлюбленный, он уже не мог придерживаться старых привычек.
Кстати, об этом — хотя Сяо Наньчжу без колебаний принял их отношения, Чуси-цзюнь, могущественный дух календаря, до сих пор не смел в это поверить.
Хоть со стороны казалось, что у мастера календаря неплохой нрав, пробудить его интерес было не так уж просто. Будучи зрелым мужчиной с богатым жизненным опытом, он придерживался собственных принципов, почти не поддаваясь чужому влиянию, и Чуси опасался, что, видя признаки симпатии со стороны мастера, он попросту предаётся иллюзиям.
И всё же, когда Сяо Наньчжу обнял его и спросил, не хочет ли он попробовать, на Чуси будто нашло затмение.
Но потом Сяо Наньчжу, пойдя до конца, доказал, что с его стороны это не просто прихоть — что он и вправду хочет встречаться с Чуси, как это бывает у людей. Задумавшись об этом, Чуси, который устало опирался на край страницы календаря, внезапно разразился надрывным кашлем.
День за днём, ночь за ночью — пока Сяо Наньчжу был дома, он проводил рядом с ним сутки напролёт, и это высасывало из него силы, будто пожирая его жизненный срок.
Однако пока Сяо Наньчжу нуждался в нём, Чуси не мог ему отказать.
На самом деле Чуси был одним из старейших духов календаря, но, поскольку возраст никак не сказывался на его внешности, он казался всё столь же юным и прекрасным.
И всё же его телесная оболочка с трудом выдерживала гнёт времени — по прошествии нескольких дней Чуси почувствовал, что понемногу начинает меняться не в лучшую сторону.
Пусть пока эти перемены были едва заметны, вскоре утаить это ото всех будет непросто.
Не только его тело, но и дух, истощённый наваждениями, будет слабеть день ото дня. В волосах уже появились серебряные нити, и если так дальше пойдёт, он поседеет окончательно. Но куда сильнее его пугало то, что ещё прежде, чем этот день настанет, он может превратиться в кровожадного монстра, одержимого наваждениями.
При этом он отдавал себе отчёт, что у него есть обязанности, которые по силам только ему, наделённому особыми талантами духу календаря.
Поскольку со дня его рождения шло уже пятое тысячелетие, он мог считаться самым старым духом календаря со времён Янь-ди и Хуан-ди [1], властвующим как над началом, так и над концом года.
[1] Янь-ди и Хуан-ди — в оригинале 炎黄 (Yán Huáng) — легендарные основатели древнекитайского государства.
Янь-ди — «правитель огня», в древнекитайской мифологии бог солнца, повелитель юга. По некоторым версиям, он и его брат Хуан-ди — дети мифического правителя Шаодяня.
Хуан-ди — император Сюаньюань, бог земли, мифический родоначальник китайской нации, который изобрёл в том числе и китайский календарь, поэтому в название календаря 黄历 (huánglì) входит его имя.
В незапамятные времена духов календаря не существовало. Однако потом, с расцветом цивилизации, люди стали подвергаться атакам наваждений, демонов и свирепых хищников — тогда-то и появились те, кого называли мастерами календаря — а вместе с ними и сами духи календаря.
Разумеется, они не возникли в одночасье — они постепенно зарождались по мере развития человеческой культуры, и причины их появления различались в каждую эпоху.
И всё же основное предназначение духа календаря — защищать свой день, а потому тяжкая ноша, под которой изнемогал Чуси, была предопределена с момента его рождения.
«Чуси, ради процветания всех сторон света, ради того, чтобы на народ снизошло благословение. Ты — конец и начало, все прочие духи календаря существуют благодаря тебе. Потому, Чуси, ты не можешь умереть — тебе ни в коем случае нельзя умирать…»
***
Тем временем в Запретном городе царила глухая ночь.
Ворота Шэньумэнь состоят из десятков тысяч кирпичей, и по преданию на каждом из них внизу подписано имя мастера: окажись какие-то из них некачественными, всю семью мастера схватили бы, чтобы заполнить их телами брешь в стене.
Такие вот предания эпохи феодализма были непременной частью любой экскурсии для приезжих туристов, однако Сяо Наньчжу, глядя на эти кирпичи, думал совсем о другом:
— Если под этими воротами и впрямь помещается подземный дворец, как же так вышло, что эксперты со времён основания Республики не обнаружили его при исследованиях — что уж говорить о каких-то там несметных сокровищах! — Сяо Наньчжу с сомнением поцокал языком.
Собираясь поймать духа «На счастье», он и подумать не мог, что позволит впутать себя в подобную авантюру.
Идущий рядом с ним Хуачжао молча кивнул: похоже, он тоже не слишком доверял словам этого шкодливого наваждения.
— Эй, почему вы двое мне не верите?! — заметив это, раздосадованно бросил «На счастье». — Сокровища там правда есть! Я видел их собственными глазами! Прежде, чем сюда понабежали те зеленоглазые и синеглазые чужаки с разноцветными волосами, чтобы всё здесь разграбить, те люди с длинными косами успели спрятать там много, много всего!!! Они так хитроумно замаскировали свой тайник, что обычный человек не в состоянии его увидеть! Лишь такие, как мы, на это способны! Раньше сокровища охранял чёрный дракон, но он давным-давно сдох с голоду, так что всё это теперь принадлежит мне! Ну а если вы спуститесь со мной, я, так и быть, отдам всё это вам в уплату за то, что я разбил… — при этих словах он со столь беспардонным видом захлопал глазами, что обезоружил даже мастера календаря.
Отвесив ему затрещину, Сяо Наньчжу затянулся очередной сигаретой, и, хмурясь, назидательно произнёс:
— Да чтоб тебя, ты что, какой-то грабитель? С какого перепугу ты решил, что всё это — твоё? Скажешь, что мёртвый дракон — твой папаша, раз оставил всё это тебе? Дай-ка я проясню: та ваза, которой ты швырялся, попросту бесценна, а всё то, что хранится внизу, по-любому принадлежит музею! Так что давай-ка, живо говори, как туда пройти, я спущусь и посмотрю, насколько всё это ценно, а уж потом решу, стоит ли тебя отпускать…
— У-у… Хорошо-хорошо, только давайте обойдёмся без рукоприкладства! — обиженно надулся «На счастье». Он хотел было бросить в ответ: «Сам ты бандит!», но в итоге решил, что связываться с ним — себе дороже.
Не переставая трястись от страха, он подвёл Сяо Наньчжу и Хуачжао к каменной стене, по очереди наступил на несколько камней, и на земле постепенно проявились очертания золотого дракона.
Они источали эманации благословений, которые Сяо Наньчжу видел даже невооружённым глазом — и перед воротами Шэньумэнь внезапно возник прежде скрытый вход в подземную часть дворца.
— Мастер, это… — На лице Хуачжао застыло потрясённое выражение — он до последнего сомневался, что такое мелкотравчатое наваждение может оказаться хранителем столь важной тайны.
Заглянув в проход, Сяо Наньчжу убедился, что там нет ни души. Затушив окурок, он бросил задумчивый взгляд на Хуачжао, а затем двинулся вниз по ступеням вслед за бегущим вприпрыжку «На счастье».
— Давайте-ка спустимся и поглядим — там всё равно никого нет.
Едва отзвучали эти слова, Сяо Наньчжу почувствовал, что кирпичи, на которые он наступает, какие-то странные; присмотревшись, он обнаружил, что это — золотые слитки!
Если тут весь путь и впрямь выложен золотыми кирпичами, как будто их владельцам буквально деньги некуда было девать, возможно, то, что «На счастье» говорил о сокровищах, оставленных загнивающей династией — чистая правда. Чем ниже спускались Сяо Наньчжу и Хуачжао, тем явственнее ощущали испускаемую слитками ауру богатства и преуспевания.
В конце концов, это благословение лежало в основе прошлой династии — пусть бóльшая часть этой ауры иссякла, даже оставшейся малости было достаточно, чтобы внушить благоговейный трепет.
Но одно дело — быть морально готовым, и совсем другое — собственными глазами увидеть все эти горы сокровищ; вот и Сяо Наньчжу онемел при виде золота, жемчуга и драгоценного фарфора [2], попросту разбросанных по полу. Подняв взгляд, он оглядел залитый золотистым светом подземный дворец.
[2] Драгоценный фарфор — в оригинале 珐琅彩 (fàlángcǎi) — гуюсюаньский фарфор.
— Тело чёрного дракона покоится под золотом, — предупредительно пояснил «На счастье». — Теперь-то вы видите, что я не вру! Здесь так много сокровищ, которые те заморские черти так и не смогли отыскать… — Вновь раздухарившись, он затряс головой и играючи покачал висящими на руке сандаловыми чётками.
Сяо Наньчжу показалось, что он где-то уже видел эти чётки — разве не их держал в руке император Юнчжэн [3] на одном из портретов правителей былых эпох, которые он разглядывал днём?
[3] Император Юнчжэн (годы правления 1723–1735) — Айсиньгьоро Иньчжэнь (1678–1735).
Пусть при виде сокровищ Сяо Наньчжу на долю мгновения поддался искушению, ему удалось быстро взять себя в руки: хоть эти драгоценности и притягивали взгляд, на них лежал отпечаток несчастий, что сопутствовали закату последней династии. Теперь его больше всего занимала мысль, как он на следующее утро сразит этого счастливчика Ло Цзя невероятными новостями.
То, что сказал «На счастье» про чёрного дракона, не на шутку заинтересовало Сяо Наньчжу. Он подошёл к большой груде золота и махнул духу календаря рукой, подзывая его к себе.
— Эй, Хуачжао, я хочу взглянуть на этого дракона, давай-ка подсоби мне! В конце концов, не можем же мы его здесь так оставить; а то когда сюда нагрянут эксперты, они, пожалуй, решат, что это какой-то гигантский ящер или что-то в этом роде…
— Ах да, конечно, — поспешил ему на помощь Хуачжао.
Поскольку чёрный дракон умер много лет назад, его тело успело глубоко погрузиться в золото.
Разумеется, этот мелкий засранец «На счастье» и не думал помогать, так что, когда мастер календаря вместе с духом откопали истлевшую до костей верхнюю часть тела дракона, они уже едва стояли на ногах от усталости. Судя по цвету и длине красующихся на голове рогов, лет этому дракону было немало.
Сяо Наньчжу уже доводилось слышать, что императоры прошлых династий будто бы держали у себя настоящих драконов и поклонялись им, и вот теперь он увидел самое прямое тому подтверждение. В конце концов, если императорская семья и впрямь совершала подношения истинному дракону, от него напрямую зависела судьба государства.
«На счастье» рассказал, что дракон в конце концов умер от голода — надо думать, он скончался в тот самый день, когда последний император [4] Китая провозгласил конец феодального правления. Сяо Наньчжу с нечитаемым выражением лица опустился на корточки, чтобы осмотреть кости чёрного дракона — и тут обнаружил, что под застывшим в волнообразном изгибе телом что-то спрятано. Отодвинув истлевшую чешуйчатую шкуру, он обнаружил под животом дракона прямоугольную шкатулку из персикового дерева [5].
[4] Последний император 末代皇帝 (mòdài huángdì) — император Айсиньгьоро Пуи (1906–1967) — последний представитель маньчжурской династии Цин, правил под девизом Сюаньтун (Всеобщее единение). Стал императором в двухлетнем возрасте, регентом был его родной отец Айсиньгьоро Цзайфэн. В 1912 г. вдова императора Цзайтяня, императрица Лунъюй, подписала акт об отречении императора, однако Пуи сохранил титул императора и право на проживание в Запретном городе. В июне 1917 г. в результате переворота Пуи вновь ненадолго был провозглашён императором. В 1924 г. по достижении восемнадцатилетия Пуи был окончательно низложен, лишён всех титулов и изгнан из Запретного города вместе с двором. В 1932 г. стал Верховным правителем марионеточного государства Маньчжоу-го под девизом Датун, в 1934 г. был провозглашён императором Великой Маньчжурской империи (Даманьчжоу-диго) под девизом Кандэ. 19 августа 1945 г. был взят в плен советскими войсками.
[5] Шкатулка из персикового дерева — считается, что древесина персика обладает магическими свойствами, отгоняя нечистую силу.
— Ох ты, это что ещё за штуковина?.. — задумчиво пробормотал Сяо Наньчжу. Вытащив шкатулку, он бережно смахнул с неё пыль, собираясь её осмотреть. Про себя он подумал, что, должно быть, это поистине драгоценная реликвия, раз дракон защищал её до последнего, закрывая своим телом даже перед лицом смерти.
Однако когда Сяо Наньчжу наконец открыл крышку, его брови изумлённо взлетели вверх, ведь внутри вместо бесценных сокровищ он обнаружил лишь тоненькую ветхую книжицу и что-то вроде свитка с картиной.
Некоторые привычные на вид явления нашего мира при ближайшем рассмотрении обнаруживают немало удивительного.
Благодаря стечению обстоятельств Сяо Наньчжу наконец попал в этот подземный дворец и открыл шкатулку из персикового дерева — и, казалось, в потустороннем мире что-то тут же неощутимо переменилось.
Все люди в той или иной степени одержимы любопытством — и Сяо Наньчжу не был исключением. Едва завидев этот свиток, он, будто околдованный, тут же вытащил его из шкатулки и принялся развязывать.
Старый шнурок упал ему на ладонь, обдав её прохладой, и пожелтевшая бумага медленно развернулась.
Стоило ему увидеть краешек картины, как сердце захлестнуло неизъяснимое чувство, и он уже не мог оторвать от неё глаз.
Везде, куда ни падает взгляд — пылающие огни первого месяца года.
Наваждения, что не дают людям покоя, злые духи, что сулят бедствия, сотни тысяч демонов вернулись к жизни, не оставляя всему живому на Земле ни малейшей надежды.
Подле полыхающих домов люди с искажёнными страданием лицами, рыдая, молят небеса о милости, а над ними сгущаются чёрные тучи, из которых озверевшие духи тянут к ним окровавленные руки.
И всё же среди всеобщего отчаяния ярким пятном выступала алая фигура — пусть и осквернённая наваждениями, она источала ауру мощи и превосходства. Мастерски выписанное в традиционном стиле [6] прекрасное лицо, обрамлённое чёрными волосами, казалось живым, а взгляд глаз, у уголков которых будто распустились лепестки, намертво врезался в память. Он возвышался посреди бесчисленных трупов, один, будто скала, бестрепетно закрывая своим телом людей от опасности. В окровавленной руке он держал голову наваждения, в выражении лица читалась жажда убийства — ни следа иных эмоций. В уголке этой картины, от которой прямо-таки веяло духом первобытного мифа, застывший на месте Сяо Наньчжу разглядел надпись мелкими иероглифами…
— Чуси… истребляет зло?
[6] Мастерски выписанное в традиционном стиле — в оригинале 工笔画 (gōngbǐhuà) — традиционная живопись в жанре «гунби», характеризующемся тонкой выпиской деталей; также традиционная китайская живопись в целом.о
http://bllate.org/book/13983/1229476
