— Если не хочешь переводиться в дорожную полицию, можешь не переводиться. Но тогда придётся пройти психологическую консультацию, — сказал Тао Цзюнь Се Ланьшаню.
Предложение показалось Се Ланьшаню настолько неожиданным, что он только протянул:
— А-а?
— Не спеши отказываться. За тебя ходатайствовал твой бывший начальник из отдела по борьбе с наркотиками, — объяснил Тао Цзюнь. — Это его условие: ты должен пройти курс психологической помощи. И я, между прочим, с ним согласен. Такое серьёзное происшествие наверняка скажется на твоей дальнейшей работе. Тебе нужно место, где ты сможешь снять накопившееся напряжение...
— Погоди. Ты сейчас про терапию посттравматического стрессового расстройства? — Се Ланьшань и без того не считал тот выстрел каким-то «происшествием», а теперь едва не рассмеялся. — Да брось. Это отдел особо тяжких преступлений. Кто здесь трупов не навидался? С какой стати именно мне идти к психологу?
Тао Цзюнь нахмурился и поправил ученика:
— Речь не о трупе. Речь о живом человеке, который погиб от твоей руки. А если верить его жене, ты застрелил его уже после того, как он опустил тесак. Тебе об этом вообще нечего сказать?
— Нечего. Насильственная или внезапная смерть сама по себе не мучительна. — Улыбка вдруг исчезла с красивого лица Се Ланьшаня. Он заговорил непривычно серьёзно, и в его голосе сквозила почти холодная насмешка: — Смерть даже кажется чем-то хорошим. Тем, чего мы давно желали. Старым другом, с которым долго не виделись.
В его глазах на миг промелькнуло что-то тёмное. Тао Цзюнь невольно замер.
Сейчас Се Ланьшань казался ему совершенно чужим.
Такого пренебрежения к человеческой жизни Тао Цзюнь терпеть не мог и тут же взорвался:
— Что ещё за извращённая философия?! Это была живая человеческая жизнь!
— Очень жаль, но эту «извращённую философию» придумал не я, а Шопенгауэр*. — Се Ланьшань уже устал слушать нравоучения. Он пожал плечами и с улыбкой добавил: — Старик, читал бы ты побольше.
*Шопенгауэр (叔本华 / Shūběnhuá / Шубэньхуа) — китайская передача имени немецкого философа Артура Шопенгауэра, в философии которого тема смерти, страдания и избавления от воли к жизни занимает важное место. В тексте Се Ланьшань прямо приписывает приведённую мысль Шопенгауэру.
— Ах ты, паршивец!
Получив такой отпор, Тао Цзюнь вскинул огромную ладонь и от души хлопнул Се Ланьшаня по спине.
Пока наставник с учеником препирались, в дверь вошёл мужчина. Коротко остриженные ёжиком волосы, широкие плечи, крепкое сложение, привлекательные черты лица — только от внешнего уголка глаза наискось вниз тянулся шрам сантиметров шесть-семь длиной, похожий на след слезы.
Это был родной сын Тао Цзюня — Тао Лунъюэ, командир отдела особо тяжких преступлений.
Отделом особо тяжких преступлений успели покомандовать двое Тао: прежде — отец, Тао Цзюнь, теперь — сын, Тао Лунъюэ.
У тигра не рождается щенок*: Тао Лунъюэ вырос высоким и статным, внешностью пошёл в мать, зато характером был точной копией Тао Цзюня. Несмотря на молодость, он уже успел раскрыть немало крупных дел.
*У тигра не рождается щенок (虎父无犬子 / hǔ fù wú quǎn zǐ / ху фу у цюань цзы) дословно «у отца-тигра не бывает сына-собаки» — выражение о достойном сыне выдающегося или способного отца.
Когда-то Тао Лунъюэ долго не ладил с Се Ланьшанем, потому что считал, что отец слишком ему благоволит.
Се Ланьшань от природы был молчуном: не любил разговаривать, редко улыбался. А после тяжёлой потери отца в детстве стал ещё замкнутее — из него и восемью палками слова не выбьешь*. Поэтому, как бы Тао Лунъюэ его ни провоцировал, Се Ланьшань никогда не отвечал и ни разу не жаловался Тао Цзюню. И дело, похоже, было даже не в нежелании наживать неприятности. Ему просто было всё равно.
*Из него и восемью палками слова не выбьешь (八棍子打不出一个屁 / bā gùnzi dǎ bù chū yí ge pì / ба гуньцзы да бу чу и гэ пи) дословно «даже восемью ударами палки не выбьешь из него и пука» — грубоватое разговорное выражение о крайне молчаливом, замкнутом человеке.
Но однажды Тао Цзюнь взял Тао Лунъюэ и Се Ланьшаня с собой на родину, и как назло именно тогда произошло землетрясение. Дом рухнул почти мгновенно. Кроме двух мальчишек, внутри никого не было. Выбравшись из-под завалов, Се Ланьшань, невзирая на опасность, вернулся за оставшимся под обломками Тао Лунъюэ и вытащил его наружу.
Тот самый шрам на лице Тао Лунъюэ остался после землетрясения. Врачи потом говорили: ему невероятно повезло, что помощь подоспела так быстро. Ещё немного — и обе придавленные ноги спасти бы не удалось.
В тот день Се Ланьшань спас пятерых человек, включая Тао Лунъюэ. Разгребая завалы голыми руками, он содрал пальцы в кровь: два ногтя сорвало полностью, третий почти оторвался, и половина ногтевой пластины ещё держалась на окровавленной плоти.
После катастрофы вокруг стоял оглушительный плач, отовсюду неслись крики. И лишь Се Ланьшань в одиночестве сидел на земле и молча обрабатывал собственные раны. Тогда он был ещё совсем юным и худым: даже стоя казался невысоким, а сидя выглядел и вовсе хрупким. Но одинокая фигура в косых лучах заходящего солнца почему-то казалась одновременно беззащитной и величественной, словно самого мальчика окутывало сияние Будды.
Тао Лунъюэ чудом избежал смерти и после этого почувствовал себя виноватым. За все прежние выходки он от всего сердца извинился перед Се Ланьшанем.
Тот недоумённо поднял на него глаза:
— За что?
Тао Лунъюэ, плача, ответил:
— За то, что я всё время тебя травил. Помнишь, в прошлый раз ты полез на дерево вернуть в гнездо выпавшего птенца, а я с несколькими мелкими ублюдками спрятался и начал стрелять в тебя из рогатки? Ты тогда из-за нас так страшно упал.
Упал Се Ланьшань и правда страшно: всей спиной ударился о землю и долго не мог подняться от боли. Зато птенец, которого он бережно прижимал к груди, каким-то чудом совершенно не пострадал.
Се Ланьшань прищурился, немного подумал и совершенно спокойно сказал:
— Забыл.
И по виду действительно забыл.
После этого Тао Лунъюэ окончательно сдался. Возможно, Се Ланьшань принадлежал к особой породе людей: молчаливых, как спящий вулкан, и, подобно ему, хранящих внутри огромную духовную силу. Для таких людей собственное «я» словно растворялось в чём-то гораздо большем, и ничто на свете не могло надолго задержаться в их сердце — даже то, что касалось их самих.
Поэтому теперь Тао Лунъюэ, как и его отец, тоже чувствовал: Се Ланьшань изменился.
Нет, перемена произошла не внезапно. Она копилась незаметно, понемногу — как весенний дождь, беззвучно увлажняющий всё вокруг.* Когда видишь человека каждый день, этого почти не замечаешь. Но стоило им не встречаться два месяца, и теперь, бросив на Се Ланьшаня первый же взгляд, Тао Лунъюэ вдруг понял, насколько чужим тот стал.
*Беззвучно увлажняет всё вокруг (润物细无声 / rùn wù xì wú shēng / жунь у си у шэн) — строка из стихотворения Ду Фу «Весенний ночной дождь» (春夜喜雨): благодатный весенний дождь тихо, незаметно питает всё живое. Выражение часто используется как образ постепенного, почти неощутимого воздействия или изменения.
Когда Тао Лунъюэ вошёл, Се Ланьшань стоял, опустив глаза, и выслушивал нотацию Тао Цзюня. Со стороны он казался смирным и внимательным, однако взгляд, куда более выразительный, чем можно было ожидать при таком почтительном виде, всё это время оставался прикован к новенькой девушке.
Тао Цзюнь сына не заметил и продолжал распекать ученика:
— Ты сам-то слышишь, что только что сказал? Это вообще слова полицейского?..
Се Ланьшань улыбнулся девушке. Красивые губы беззвучно сложились в слова:
"Не жалуйся на это. Раз надел полицейскую форму — неси ответственность, которая легла тебе на плечи".
Тао Цзюнь перевёл дух и продолжил как ни в чём не бывало:
— Не жалуйся на это. Раз надел полицейскую форму — неси ответственность, которая легла тебе на плечи. Жалобами ничего не изменишь.
Се Ланьшань сделал вид, будто по-прежнему внимательно слушает, а сам снова одними губами сказал девушке:
"Хочешь работать — соберись и работай как следует. Не хочешь — проваливай отсюда пораньше".
— Хочешь работать — соберись и работай как следует. Не хочешь — проваливай отсюда пораньше...
Несколько фраз подряд совпали слово в слово. Девушка больше не выдержала и прыснула со смеху.
Се Ланьшань продолжал улыбаться. Он приложил указательный и средний пальцы ко лбу, слегка вскинул их в небрежном подобии салюта и снова беззвучно произнёс:
"Вечером шисюн* приглашает тебя поужинать".
*Шисюн (师兄 / shīxiōng / шисюн) — старший ученик или старший товарищ внутри одной школы, учебной либо профессиональной традиции. Здесь Се Ланьшань шутливо называет так себя как более опытного коллегу по отношению к новенькой.
Тао Цзюнь так увлёкся нотацией, что не замечал, как двое молодых людей переглядываются и флиртуют. Зато Тао Лунъюэ видел всё.
Прежний Се Ланьшань был настолько сдержанным, что казался деревянным, а говорил так мало, словно и вовсе не умел разговаривать. Поэтому, несмотря на привлекательную внешность, особой популярностью у женщин никогда не пользовался. Но после возвращения с работы под прикрытием он не только научился флиртовать так, словно занимался этим всю жизнь, — изменился даже его взгляд. В глазах появилось то, чего прежде почти не было заметно, — нечто, что иначе как обаянием и чувственностью не назовёшь. Теперь он меньше походил на полицейского и больше — на избалованного молодого повесу*, причём отъявленного сердцееда.
*Молодой повеса (纨绔 / wánkù / ваньку) — традиционное обозначение избалованного сына богатой или влиятельной семьи, ведущего праздную и разгульную жизнь; слово часто несёт оттенок щегольства, распущенности и легкомыслия.
Остальные сотрудники тоже заметили Тао Лунъюэ и разом окликнули:
— Командир Тао!
Тао Лунъюэ с серьёзным лицом посмотрел на Се Ланьшаня и сообщил:
— В элитном жилом комплексе Западного района произошло убийство. Погибли шестеро: семья из пяти человек и домработница. В живых не осталось никого.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/13737/2277778
