Прошло, как мне показалось, очень много времени, хотя на самом деле всего несколько секунд, перед тем как я повернул голову. Вместо того, чтобы направиться к двери, я огляделся. Увидев прислоненный к стене складной стул, я взял его и сел около кровати. Люсьен выглядел немного напряженным, видимо, приготовившись к чему-то плохому, но вскоре его лицо окрасилось радостью. Увидев это, я почувствовал, что остаться ненадолго было правильным решением, поэтому улыбнулся ему в ответ.
— Ты не голоден? Хочешь пиццу? Я закажу.
Когда я достал телефон из заднего кармана, Люсьен взволновался и торопливо начал искать свой собственный.
— Я заплачу.
— Нет, все в порядке. На этот раз я все оплачу. Ты можешь заплатить в следующий раз.
Я сказал это без долгих раздумий и поискал ближайшую пиццерию. Внезапно я ощутил пристальный взгляд. Подняв голову, я увидел, что Люсьен смотрит на меня округлившимися глазами.
— ...В следующий раз?
Я усмехнулся его осторожному тону.
— Конечно, но если ты не планируешь больше есть со мной...
— Ох, нет! Давай обязательно поедим в следующий раз! — прервал меня Люсьен прежде, чем я успел закончить.
Посчитав его поведением милым, я легонько ущипнул его за щеку, как будто он был моим младшим братом, а затем вернулся к заказу. Когда я проверил меню ближайшей пиццерии, Люсьен, до этого сидевший молча, внезапно словно опомнился и поспешно проверил свой телефон.
После того как мы вместе определились с меню, две пиццы были доставлены в палату в кратчайшие сроки. Получив их от телохранителя, я сел лицом к лицу с Люсьеном на диван, открывая еще теплые коробки.
— Как ты думаешь, когда тебя выпишут? Разве тебе не нужно возвращаться в школу сегодня, чтобы успеть на занятия завтра? — спросил я, откусывая кусочек пиццы.
— Моему отцу потребуется несколько часов, чтобы явиться и пройти процедуру выписки. Он позаботится обо всем.
Хотя это было его собственное дело, оно его, похоже, не очень волновало. Его интерес, казалось, сосредоточился исключительно на мне, из-за чего я чувствовал себя неловко под его сияющими глазами и пылким взглядом. Откусив несколько раз пиццу и медленно прожевав, я снова заговорил:
— Когда ты проявился?
— Когда мне исполнилось восемь. У меня была очень высокая температура, а цвет глаз изменился.
Это было довольно раннее проявление. Говорят, что это вредно для мозга, если проявление происходит слишком рано для доминантного альфы. С этим парнем точно все в порядке? На первый взгляд, в нем не наблюдалось ничего особенно странного. В нашем разговоре не было ничего раздражающего, и хотя он иногда говорил странные вещи, я понимал его, потому что он всегда был один. Люди — социальные животные, поэтому если вы долго не разговариваете с кем-то, то способность общаться со временем снижается. Убедив себя в этом, я откусил еще пиццы и прожевал.
Уже больше половины пиццы исчезло. Но это было естественно. Я был подростком с непомерным аппетитом. Даже сейчас я уже довольно высокий. При таком темпе к моменту смерти мой рост, надеюсь, не превысит трех метров? Конечно, это была необоснованная фантазия.
Люсьен странно посмотрел на меня. Я неловко улыбнулся и протянул ему бумажную салфетку. Наблюдая за тем, как он спокойно вытирает рот, я почувствовал себя странно. Хотя мы с неохотой обедали вместе в школе, я даже представить не мог, что мы будем сидеть вместе вне школы и непринужденно болтать. Увидев, что я смеюсь, Люсьен на этот раз нахмурился. Я должен был честно признаться.
— Это первый раз, когда мы встретились вне школы, чтобы поесть. Это просто забавно.
Я говорил шутливым, беззаботным тон, но Люсьен не рассмеялся. Вспомнив слова секретаря, я напрягся.
Семья Херст даже не ужинает с Люсьеном.
В это было трудно поверить, но, скорее всего, это правда. Я не мог этого отрицать. Даже его слова, от которых я легкомысленно отмахнулся из-за подростковой тревоги, снова стали преследовать меня. Если то, что сказал секретарь, было правдой, то для Люсьена было вполне естественно говорить такие вещи.
Почему я так легко отмахивался от чужих проблем?
Мне стало так стыдно, что я больше не мог смеяться. То, что его оставили одного в огромной комнате, как заразного пациента, было совсем не смешно. На моем лице от смеха не осталось и следа.
— Эм, Люсьен, — поколебавшись, все же заговорил я. — Есть кое-что, что меня интересует. Тот мужчина, что приходил, кто он такой? Он секретарь твоего отца, верно?
Когда я уже подумал, что он может быть секретарем матери, Люсьен ответил:
— Он также выполняет кое-какую работу для мамы. Он секретарь моего отца, но...
Мне стало горько на душе. Наверное, потому, что все, включая моих родителей, относились к Люсьену пренебрежительно. Из-за чего я не мог не пожалеть его.
— Похоже, твои родители очень заняты. Что ж, все понятно.
Даже если они заняты, они все равно послали секретаря проведать его. Из-за мутации им приходилось держаться на расстоянии, но их любовь к ребенку должна быть такой же, как и у других. Я верил в это, но слова Люсьена сказали об обратном.
— Неважно, заняты они или нет. Кроме того, они сейчас в отпуске.
— Что? В отпуске?
В такое время? Я удивился, широко раскрыв глаза. В большинстве случаев, если были несовершеннолетние дети, родители отправлялись с ними в поездки. Во время семестра, а особенно когда их ребенок болел и его госпитализировали, я не мог понять, почему они уехали в отпуск. Но Люсьен небрежно добавил:
— Так было всегда. Они не берут меня с собой в семейные поездки.
— Эм…
Он сказал об этом как ни в чем не бывало, но я снова растерялся. Как бы я ни отрицал это, отношение секретаря, с которым я только что познакомился, было явно равнодушным. Если бы я был родителем, я бы не посылал секретаря проверить ситуацию. Независимо от того, насколько мои родители были заняты, разве они не пришли бы навестить меня хотя бы раз?
Пока что все сказанное не имело для меня смысла. Мы с Люсьеном были еще подростками. Уму непостижимо, что родители вот так пренебрегают своим несовершеннолетним ребенком. Даже если отбросить юридические обязательства по защите, неужели они могут быть настолько безразличны?
— Неужели твои родители вообще не приезжали навестить тебя?
— Не приезжали. У них нет причин. Здешний медицинский персонал знает свою работу. Снаружи даже есть два телохранителя, — спокойно ответил Люсьен.
В его словах не было ошибки. Однако мое убеждение, что это ненормально, осталось неизменным.
Не слишком ли несправедливо жить вот так, почти как в изоляции?
Я глубоко вздохнул, прежде чем заговорить вновь.
— Люсьен, у тебя еще не наступил период гона. И ты хорошо справляешься с регулированием своих феромонов... Точно ли тебе нужно держаться от людей на таком расстоянии? Я не знаю, это просто мои мысли. А если вдруг случится так, что твой гон наступит внезапно и возникнут проблемы? Как работает твой цикл? — стараясь использовать как можно более мягкие и обходные пути, спросил я, но Люсьен только моргнул глазами.
Я не мог понять, то ли он никогда не задумывался об этом, то ли считал, что я перешел черту.
— У меня еще не было гона… — смущенно пробормотал он.
Что это за чушь?
Это была моя первая мысль. Разве гон не является определяющей характеристикой альфы? А если он еще не наступил?
— Кажется, время еще не пришло. Обычно гон начинается примерно в период полового созревания, — объяснил Люсьен, словно прочитав мои мысли.
Ну, бывают случаи, когда гон появляется перед самым двадцатилетием...
Пока я думал об этом, мне в голову пришла другая мысль. А не слишком ли поздно?
Люсьен нахмурился, как будто вновь уловил мои мысли.
— Что тут странного? Бывают случаи, когда гон не наступает до совершеннолетия. Новорожденному невозможно было бы пережить гон.
Это правда, но...
Смущенный, я неохотно согласился, и он добавил еще кое-что.
— Будет лучше, если у меня гон наступит поздно.
Это было обоснованное замечание. Это было очевидное утверждение, которое пришло бы в голову любому, не нуждаясь в подсказках. Гон может нарушить повседневную жизнь, поэтому, конечно, выгоднее, если он не наступит. Если он уже проявился, остается только надеяться, что он начнется как можно позже.
Если у него не наступил гон, значит ли это, что феромоны не выделяются?
Тогда все встает на свои места. Я никогда не чувствовал феромонов от Люсьена не потому, что он их регулировал, а потому, что они вообще не выделялись.
Но быть отвергнутым, только потому что феромоны могут появиться в любой момент...
Неохотно приняв такую реальность, я снова вздохнул. Чем больше я слушал, тем сильнее сжималась моя грудь и тем тяжелее становилось на сердце.
Оказывается, Люсьен такой же, как я.
Я отрицал это, думал: «Как такое может быть?», но больше не мог так поступать. Это не было неправильным представлением или просто эмоциональным потрясением. Он мой товарищ. Я инстинктивно чувствовал это. Я подсознательно понял это, когда пришел сюда. От него исходил тот же «аромат», что и от меня.
Он также тот, кому нигде нет места.
Есть ли на свете существование, столь же нелепое и жалкое, как это? Несмотря на то что у меня вроде бы гармоничная семья, которая меня очень любит, я не могу найти в ней утешения.
Люсьен такой же. Разница лишь в том, что его открыто отвергают исключительно из-за физической особенности, которая выделяет его. Может быть, мое положение получше. Пока я не сделаю татуировку у себя на лбу, никто никогда не узнает, кто я такой.
Но, несмотря на это, я не испытывал облегчения и не чувствовал, что одержал верх. Какая разница? В конце концов, мы оба похожи на масло, плавающее на поверхности воды.
Жизнь в одиночестве — это естественно, это жизнь, в которой тебя никто не понимает. Люсьен, возможно, прожил такую жизнь дольше, чем я.
С этими мыслями я открыл рот, как будто мной внезапно что-то овладело.
— Я гей.
http://bllate.org/book/13147/1166837
