Фан Линьюань не сомкнул глаз всю ночь.
Он наблюдал, как Чжао Чу, небрежно сбросив с себя свадебный халат, погасил цветочные свечи и лёг на кровать прямо в одежде. Алое покрывало выглядело мирным и неподвижным, словно поверхность безветренного моря, но под ним скрывались опасные глубинные течения.
Его покой оказался нарушен, будто в тихие воды его жизни вторгся огромный питон.
Никогда ещё он не чувствовал себя столь униженным. Даже когда Лунси пал под натиском варваров, он имел возможность поднять меч и сразиться за город. Но теперь он не мог приблизиться даже к собственной кровати, на которой спал с детства, потому что на ней уже расположился другой.
Эта обида жгла сильнее, чем потеря крепости и дома.
С его кровати доносилось ровное дыхание, и Фан Линьюань, оглядевшись, нашёл временное убежище на узкой кушетке, прикрытой синей марлей.*
*Прим: Речь идёт о традиционной кровати-чуанта (床榻) — от простых плетёных лежанок до просторных «домиков» с крышей, колоннами и ступенями, окружённых москитной сеткой.
Сетчатые окна, задуманные как спасение в летнюю жару, зимой легко пропускали холодные потоки воздуха. Фан Линьюань был закалён походами, ему была привычна суровая стужа. Только негодование, что терзало его грудь, мешало обрести покой.
Он лежал без сна до тех пор, пока сквозь тонкие шторы не просочился первый, робкий свет рассвета. Утомлённый, он словно впал в зыбкое состояние между сном и явью. Ему почудилось, что он тянет руку, откидывает алое покрывало и видит там чью-то фигуру. Хотелось понять — мужчина это или женщина? Под покрывалом оказалась принцесса в свадебном платье. Она тихо рассмеялась, спросив, не пьян ли он. Голос её был ярок и мелодичен, как журчание ручья. Такой не мог принадлежать мужчине.
Фан Линьюань с облегчением вздохнул… но тут вдруг совсем близко послышался лёгкий шорох.
Привыкший быть начеку даже во сне, он мгновенно открыл глаза.
В бледном утреннем свете возле него стоял Чжао Чу. Его волосы растрепались, а протянутая вперёд рука ясно говорила: он хотел коснуться и разбудить Линьюаня. Сквозь лёгкую ткань ночной сорочки проступала упругая грудь.
Фан Линьюань резко сел, нахмурил брови и хрипло спросил:
— Что такое?
Ему потребовалась целая ночь, чтобы наконец признать очевидное: Чжао Чу — мужчина. Но он и представить не мог, что тот осмелится так открыто бросить вызов уже в первую брачную ночь.
Теперь всё становилось ясно.
Он покинул столицу совсем юным, провёл долгие годы вдали от родных мест, не имея ни корней, ни связей в этом городе. Его круг общения был ограничен. Более того, в особняке маркиза Аньпина всё было устроено очень просто: помимо него там жили только слепая невестка и её ребёнок. Управление домом было лёгким, без сложностей, связанных с большим количеством людей.
Он был идеальной мишенью — жертвой, которая сама шагнула в расставленные сети.
И теперь, увидев Чжао Чу, он напрягся, словно воин на границе, готовый к удару.
Но Чжао Чу, излучая ленивую расслабленность человека, едва проснувшегося, небрежно спросил:
— Тебе не холодно здесь спать? – Его голос звучал чуть хрипло после сна.
Он даже не потрудился накинуть халат. Тонкая сорочка висела на нём свободно, очерчивая линии тела и не скрывая ничего.
— Ты даже посмел заснуть… — Фан Линьюань впился в него острым взглядом, а затем резко отвернулся.
Чжао Чу поднял руку, жестом приглашая его:
— Нечего бояться, — сказал он. — Ложись в свою постель.
«Делить с ним ложе?!» — холодок пробежал по спине Фан Линьюаня, и он инстинктивно отшатнулся.
— Нет уж, спасибо, — отрезал он. — Обойдусь.
Взгляд Чжао Чу, ленивый и внимательный одновременно, скользнул сквозь прозрачные занавески и остановился на лице Фан Линьюаня.
— Ты мёрзнешь, — произнёс он негромко.
На миг Линьюань растерялся. Может, в его словах действительно звучала искренняя забота? Но едва в его глазах мелькнуло сомнение, Чжао Чу тут же добил:
— Ты продрогнешь до костей. До рассвета осталось всего полчаса. Что скажешь другим, если увидят тебя в таком виде?
И всё встало на свои места.
Он проснулся так рано лишь затем, чтобы напомнить о спектакле, который они разыгрывают.
Тепло, которое Линьюань на мгновение ощутил, обернулось ледяным разочарованием. Ему хотелось ударить самого себя — за ту благодарность, за краткий проблеск доверия к Чжао Чу, что всего минуту назад кольнул его сердце.
— Не выдавай себя. Веди себя, как обычно, — продолжил Чжао Чу тем же небрежным тоном, но в его голосе прозвучала угроза, скрытая за видимой лёгкостью.
Их взгляды встретились — коротко, напряжённо, словно два клинка скрестились в молчаливом поединке. Линьюань не выдержал, отвёл глаза и резко поднялся с кушетки, затянутой голубой сеткой.
Он корил себя за слепоту и доверчивость. Всё, что происходило теперь, было принуждением, тонким, изощрённым, но оттого более невыносимым. Он чувствовал, что шаг за шагом лишается права на собственный выбор.
И как не вспомнить предостережения, звучавшие ещё на перевале Хулао: тех, кто отдаёт сердце страсти и привязанности, неминуемо ждёт печальный конец.
*
Чжао Чу покинул алое ложе новобрачных и неторопливо начал одеваться, тогда как Фан Линьюань сидел в шатре из красного шёлка, дожидаясь рассвета.
Напольная печь в спальне пылала ярким пламенем, разливая по комнате густой аромат пионов и сладковатый дым благовоний. Тепло огня касалось его кожи, но не согревало сердце. Линьюань не находил себе места: теперь он лучше понимал, почему невесты из древних легенд, насильно выданные замуж, превращались в призраков и метались меж мирами, терзаясь невыразимой тоской.
На заре, около пяти часов, раздался осторожный стук в дверь: горничная тихо спросила, не нужно ли принести воды.
К этому времени Чжао Чу был уже совершенно готов.
На нём была лёгкая ночная рубашка, под которой угадывалось аккуратно расправленное бельё. В этом облике он напоминал юную девушку — скромную, но полную скрытой весенней прелести. Его волосы были небрежно собраны в пучок, несколько прядей упали на лоб, смягчая резковатые черты и наделяя их неожиданным обаянием.
Перед зеркалом он наложил лёгкий макияж: чуть румян, лёгкий блеск губ, тончайшая тень, которая оттеняла взгляд. В тот самый момент, когда в дверь вновь постучали, он аккуратно отложил кисточку, откашлялся и произнёс:
— Пожалуйста, входите.
Голос его прозвучал чисто и нежно, с лёгкой хрипотцой, но удивительно приятной. И в нём не было ни капли натужного притворства — лишь естественная мягкость, убаюкивающая и обманчивая.
Чжао Чу поднялся из-за зеркала неторопливо и изящно. В каждом его движении сквозила врождённая благородная элегантность: он не играл и не старался казаться другим, но неуловимо сочетал простоту и величие, покой и силу.
Фан Линьюань, наблюдая за ним, чувствовал, как что-то в его душе рвётся и корчится. В сердцах он проклял себя за то, что не выколол себе глаза ещё много лет назад — чтобы не видеть того, что сейчас казалось невыносимым.
*
Служанки чинно вошли в покои, неся бронзовые тазы с водой и нефритовые флаконы с ароматными настоями. Они двигались грациозно, словно участницы тщательно разыгранного спектакля, и стали услужливо заботиться о новобрачных.
Вслед за ними вошли другие девушки. В их руках лежали символы счастья и долголетия — сушёный лонган* и красные финики. Они с улыбкой осыпали ими брачное ложе, одновременно приговаривая заученные благопожелания:
— Пусть вы будете неразлучны, пусть господин Хоу и его госпожа будут вместе во веки веков.
— Пусть ваш союз будет таким же драгоценным, как золото и нефрит; пусть господин Хоу и его супруга проживут в счастье сто лет.
— Пусть ваша любовь расцветает, словно два цветка, пусть у господина Хоу и его супруги вскоре родятся благородные наследники.
*Прим.: фрукт, похожий на личи, известный как «глаз дракона».
По мере того как ложе заполнялось фруктами и благословениями, лицо Фан Линьюаня темнело. Он уже познал горечь поражения — зачем же судьба вновь подвергает его столь унизительному испытанию?
Семь, восемь раз повторились хвалебные слова, пока со стороны не раздался ясный голос Чжао Чу, окрашенный лёгкой улыбкой:
— Достаточно. Господин Хоу слишком чувствителен, не дразните его более.
Служанки прыснули в ладони и захихикали.
Фан Линьюань вскинул голову. Его ледяной взгляд, острый, как сталь клинка, пронзил Чжао Чу.
Сквозь решётчатые окна в комнату лился солнечный свет: за окном снег подтаивал, а цветущая слива отбрасывала розовые тени на туалетный столик. В золотой пыли солнечных лучей Чжао Чу сидел, пока служанка расчёсывала его волосы. Его лицо сияло, словно освещённое изнутри; в нём было всё то изящество и спокойствие, какие приписывают счастливым невестам. Он слегка улыбался — улыбка была едва заметна, как талый снег, тающий на ветвях сливы.
Ирония судьбы обожгла Фан Линьюаня: именно такую сцену он рисовал в мечтах, но теперь, когда она воплотилась в явь, она обернулась для него бедой.
Позади, словно тени жнецов, выстроились трое дворцовых слуг.
Старшая из женщин — Сун Янь — когда-то служила самой императрице. Её суровое лицо и проницательный взгляд холодили сердце. Казалось, её глаза видели сквозь покровы мыслей.
Рядом стояла младшая — Хуан Су. Спокойная, неподвижная, сдержанная, она даже не сочла нужным поздороваться с Фан Линьюанем. В её безмятежности ощущалась недюжинная сила.
Поодаль — сгорбленный, иссохший, как трухлявое дерево, — стоял одноглазый евнух У Синхай. Его молчаливое присутствие несло с собой ледяной холод, и даже бойкие служанки предпочитали держаться от него подальше.
Фан Линьюань вдруг ощутил на себе его взгляд. Старик медленно повернул голову, и единственный глаз, затуманенный, но пронзительный, уставился на него. В этом взгляде было не безразличие — это был взгляд охотничьей собаки, ждущей команды.
Теперь становилось понятно: вчера, когда они смотрели на него столь мрачно, это был не просто показной суровый этикет. Эти люди знали слишком многое. Они были не слуги — они были стражи, приставленные следить за каждым его шагом.
— Милорд, вам пора переодеться, — раздалось рядом.
Служанки Ханьлу и Цзинчжэ из павильона Фугуан приблизились с его одеждой в руках.
Фан Линьюань никогда не любил, когда кто-то касался его вещей, и в Фугуане существовал свой строгий порядок. Поэтому он молча поднялся, взял у них мантию и оделся сам — словно этим маленьким жестом хотел сохранить остаток собственной свободы.
Служанка, аккуратно проводившая гребнем по волосам Чжао Чу, всё ещё напевно повторяла благопожелания:
– Первый гребень — к единству, второй — к гармонии, третий — к множеству сыновей…
Чжао Чу слушал её с лёгкой улыбкой, будто слова ложились на него, как тёплый шёлк.
– Ты смышлёная девочка, — мягко произнёс он. — Наградите людей из павильона Фугуан.
Хуан Су шагнула вперёд, холодно-деловито раздавая слугам тяжёлые серебряные слитки. На миг спальню наполнили радость и смех; благодарственные возгласы и улыбки служанок звенели, словно колокольчики. Даже Ханьлу и Цзинчжэ, получив серебро, сияли, почтительно благодаря «принцессу».
Фан Линьюань в этот миг чувствовал себя чужим на собственном поле брани — одиноким воином, окружённым целым войском. Сердце сжималось от удушливого унижения. Он едва дождался, когда сможет накинуть халат и поправить корону. Рукой он уже потянулся к кожаному поясу на подносе, но вдруг чья-то тонкая ладонь накрыла его пальцы.
Он вздрогнул. Перед ним стоял Чжао Чу, уже одетый, утончённый, как новобрачная с картины. Его глаза сияли лукавым светом. Легко, без всякого усилия, он забрал пояс у Фан Линьюаня.
– Муж, прошу, подожди меня. Пойдём вместе и преподнесём чай нашей старшей невестке, — голос его был мягок, словно тёплый мёд, но слово «старшая невестка» звенело скрытой угрозой.
Он шагнул ближе, обвив своей рукой талию Фан Линьюаня, и осторожно затянув пояс вокруг его тела. Едва уловимый аромат жемчужной пудры витал в воздухе; пальцы Чжао Чу притронулись к его талии — едва ощутимо, словно стрекоза, коснувшаяся зеркала пруда.
Фан Линьюань застыл, будто пойманный в паутину: каждая жилка напряглась, дыхание прервалось. Всё в нём кричало о том, что он пленник — и даже шаг назад не давал свободы.
– Муж?.. — Чжао Чу приподнял взгляд, слово прозвучало как колдовской зов, как шелест знамени, манящего духа.
Губы Фан Линьюаня дрогнули, и, собрав остатки воли, он быстро завязал пояс сам. Голос его, глухой и натянутый, прозвучал почти шёпотом:
– Благодарю вас, госпожа. Я подожду снаружи.
Он опустил голову и, не оглядываясь, вышел. Каждый шаг был тяжёлым, словно он ступал по остриям мечей. Лучше бы меч пронзил его сердце раз и навсегда, чем терпеть подобный позор.
*
Фан Линьюань почти бежал прочь, не разбирая дороги, словно за ним гналась тень. Он искал лишь уголок тишины, где можно было бы перевести дыхание и стряхнуть с себя липкое ощущение чужого прикосновения, от которого мурашки пробежали по всей коже.
Чжао Чу не двинулся с места. Он слегка склонил голову и проводил его взглядом сквозь тонкий полог, как охотник — вспугнутую птицу. На его губах заиграла едва заметная тень улыбки.
Неужели всё так просто? Лёгкое прикосновение — и тот уже дрожит, словно юная девушка, застигнутая врасплох? Раньше Чжао Чу считал его одним из тех, кто легко поддаётся чарам внешности, но оказалось — стоит лишь чуть коснуться, и он уже теряет самообладание.
– Милорд стесняется, — сдержанно заметила одна из служанок, пряча усмешку за опущенными ресницами.
– Да уж, мадам, не принимайте близко к сердцу. Хоть его светлость и закалён в казарме, сердце у него чувствительное, — поспешила добавить другая, словно пытаясь прикрыть неловкость.
Чжао Чу не ответил. Он всё так же смотрел в ту сторону, куда скрылся Фан Линьюань. В его глазах медленно разгорался огонёк — не злобы, а искреннего любопытства.
– Хм… — произнёс он наконец, небрежно, будто рассуждая вслух. — Его светлость куда интереснее, чем я думал.
http://bllate.org/book/13132/1164503
