То, чего хотел Ёнсон, было не мимолётным поцелуем, который мог случиться, когда никто не смотрит. Нет, он хотел большего. Те вещи, которые легко происходили в отношениях — или, по крайней мере, так было бы в моём случае. Но у Ёнсона была проблема, которая останавливала его от этого.
Однажды Ёнсон несколько раз потёр лицо руками, а затем спросил:
— Могу я поцеловать тебя перед Хехёном?
Когда Ёнсон убрал руки, я увидел, что его лицо исказилось в гримасе. Казалось, он думал, что я в гневе откажу ему в просьбе. К счастью для него, поскольку он мне очень нравился, у меня выработался своего рода иммунитет к его нестандартной ситуации.
— Зачем нам это нужно? Если есть причина, скажи мне.
Ёнсон на некоторое время замолчал, а затем начал с извинений:
— Мне действительно жаль.
Он не знал, с чего начать, поэтому его объяснения были разрозненными и путанными. К тому же, затянувшимися без всякой причины. Многочисленные извинения, перемежающиеся доводами, только усугубили эту проблему. Пока я слушал его исповедь, мои мысли блуждали где-то совершенно других плоскостях.
«О, наверное, на самом деле мне не интересна причина. Если он действительно хочет, я уже решил, что сделаю это, не прислушиваясь ни к чьему мнению».
Единственная причина, по которой я задал этот вопрос, заключалась не в том, чтобы принять решение или выслушать его просьбу; это было потому, что я хотел понять его. Ёнсон редко рассказывал о себе. Это был первый раз, когда я видел его таким неуверенным в себе.
Его объяснения были простыми. Когда мы были только вдвоём, он многого не мог сделать из-за своих ментальных блоков. Так что он хотел сделать это в присутствии Хехёна. Конечно, если я не хотел, он бы этого не сделал. Он сказал, что мог бы удовлетвориться лишь лёгкими прикосновениями, как сейчас.
«Бедный Хехён», — подумал я тогда. Его единственным преступлением было то, что у него был такой брат, как Ёнсон, и всё же он был вынужден стать вуайеристом-извращенцем. Хехён часто приходил на помощь Ёнсону, но я думал, что Хехён делал это, потому что у него было доброе сердце. Я думал, это было его способом помочь нам.
Несмотря на то, что мы часто встречались, я не очень много разговаривал с Хехёном. Кроме того, сам Хехён тоже не пытался завязать со мной разговор. До сих пор я мог только строить догадки о значении его взгляда и речи.
Я думал, Хехён ненавидит меня.
Хехён хотел следовать за Ёнсоном, куда бы он ни пошёл, и их отношения выглядели не такими уж плохими, поэтому мне казалось, он не одобрял, что кто-то вроде меня всегда был с Ёнсоном. Я не верил, что Хехён добровольно предлагал свою помощь.
Если бы это случилось сейчас, я бы сразу нахмурился и спросил, каковы его мотивы, но в то время я был пьян сладостью любви, поэтому чувствовал только благодарность. Кроме того, Хехён был младшим братом моего дорогого Ёнсона. Это означало, что он был в положении, из-за которого мне было неприятно в нём сомневаться.
…После этой исповеди Ёнсон опустил голову, будто преступник, ожидающий казни. Обратив внимание на показавшийся затылок, я подумал, что у него симпатичная форма. Его шея была бледной от нервозности и покрылась мурашками. Словно этого было недостаточно, он также покрылся холодным потом, искрившимся во флуоресцентном свете.
Последние извинения, что он произнёс, прозвучали со слезами на глазах.
По спине пробежала дрожь от осознания, что признание довело его до такого. Я представлял, как он балансирует между своими желаниями и идиосинкразией*, когда меня не было с ним. Представил, что Ёнсон хочет лизать, кусать и прикасаться ко мне в самых интимных местах. Я тоже хотел прикоснуться к человеку, которого любил.
*П.п.: Идиосинкразия — болезненная реакция в ответ на определённые неспецифические раздражители. В данном случае имеется в виду психологическая несовместимость, непереносимость некоторыми людьми друг друга, болезненная реакция на раздражитель не физического, а эмоционального характера.
— Ты тоже не выглядишь так, будто хочешь этого, — заявил я, и голова Ёнсона снова вскинулась. Я знал, что Хехён слушал наш разговор, но изо всех сил старался игнорировать его. Ради нашего будущего мне нужно было привыкнуть к его глазам и присутствию. Посмотрев в обычно ясные, но сейчас затуманенные глаза Ёнсона, я спросил:
— Ты до такой степени хочешь поцеловать меня?
Ёнсон, заикаясь, сказал:
— Я-я хочу. Но сейчас всё в порядке. Если ты не хочешь, просто забудь об этом. Наверное, я на мгновение потерял рассудок. Извини, услышав такую странную просьбу, ты, должно быть, почувствовал отвращение…
Я думал, что это он несёт чушь. Почему я должен чувствовать отвращение?
Единственным, кто здесь должен был чувствовать отвращение, был Хехён. Он был тем, кто стал самой большой жертвой болезни своего брата. Чувствовал ли я себя отвратительно из-за желания Ёнсона прикоснуться ко мне, независимо от метода? Нет, вовсе нет.
Честно говоря… Я был в восторге от отчаяния Ёнсона, что подтолкнуло его к краю обрыва. Я был искренне рад, что дружелюбный Ёнсон зашёл так далеко, что придумал этот причудливый метод. Моё сердце затрепетало от его безумной жажды.
Если бы мне пришлось выбирать самого отвратительного из троих в комнате, это был бы я.
Я нашёл признание Ёнсона, который мог только так выразить свою любовь, милым. Его жажда была прекрасна и экстатична.
— Я не чувствую отвращения, — ответил я, и глаза Ёнсона расширились. Я мягко улыбнулся его озадаченному лицу. Отвращение у меня вызывало вовсе не происходящее, а совсем другие вещи — мама, которая ударила себя ножом в шею, и одноклассник, сбросившийся с крыши у меня на глазах. В сравнении с их любовью, я считал, что любовь Ёнсона была добродетельной и благородной.
Я определённо был странным.
Я был счастлив, что мог ответить на привязанность Ёнсона, потому что был странным.
Я поцеловал Ёнсона. Обхватил его лицо руками и прижался губами к его губам, и Ёнсон, всё ещё поражённый, медленно приоткрыл губы и принял мой язык. За губами, которых мы до сих пор только касались, было пространство, удивительно горячее и влажное. Это взволновало меня больше, чем я ожидал.
Ёнсон, видимо, всё же пролил немного слёз, когда признавался, так как его губы были солёными на вкус.
…Я услышал, как человек, стоявший слева от нас, сглотнул.
***
Урим и я не смогли найти ключ.
Однако наши поиски не были полностью бесплодными. Мы нашли батарейку. Мне хотелось немедленно проверить сломанный фонарик, но, к сожалению, я оставил его на верхнем этаже.
Кроме того, это был даже не мой фонарик, а Гоён. Мой фонарик был в руках мёртвой Гоён, хотя она могла отбросить его в сторону и разбить при падении.
На самом деле мы нашли один ключ. Однако это был не тот ключ, что отпирал дверь, ведущую вниз. Он был довольно маленьким, так что было легко понять, что он не подходил огромному замку.
— Но, возможно, им получится открыть одну из дверей, что мы видели по пути вниз, — предположил Урим, когда увидел моё разочарование.
Поскольку мы потратили достаточно времени, чтобы снять отёк с моих щёк, и некоторое время бродили по комнатам, было решено покончить с этим и вернуться наверх.
Должно быть, время близилось к обеду, потому что я немного проголодался. Я, по крайней мере, выпил соевое молоко на завтрак, но Урим, проснувшийся от крика, сказал, что у него не было возможности что-нибудь съесть. Мне казалось невежливым таскать за собой кого-то, кто ничего не ел.
Добравшись до комнаты, откуда упала Гоён, мы осмотрели окрестности и сложили несколько капельниц и сломанных раскладушек перед дверью, чтобы кто-то другой не совершил ту же ошибку и его не постигла та же участь. Прежде чем мы ушли, я ещё раз проверил царапины на дверном косяке.
Затем я взглянул на Гоён, которая лежала, уставившись вверх.
— На что ты так пристально смотришь? — Урим, шедший впереди, посветил на меня фонариком. Я только горько усмехнулся и повернулся спиной к комнате.
Мы направились обратно, потому что проголодались; на других уровнях было слишком тихо. Ранее, когда мы спускались вниз, глаза людей убийственно сверкали, пока они набрасывались на двери, ломая их. Очевидно, что ни в одной из вскрытых комнат не будет людей. Тем не менее обязательно найдётся несколько человек, которые расстроятся из-за того, что их обманули, и поднимут шум.
Однако на верхнем этаже было тихо. Было так тихо, что я уже было подумал, что персонал всё это время прятался, и на этом задуманная ими скрытая съёмка закончилась. Но даже если бы так и было, мы бы услышали шум и голоса взволнованных людей.
Казалось, произошло что-то плохое, что-то достаточно серьёзное, чтобы заставить замолчать так много людей.
— О, Хэсо, наконец-то ты здесь, — Хехён был тем, кто приветствовал нас на верхнем этаже.
После того, как мы прибыли, он мог бы спросить, почему мы так долго, но вместо этого просто взглянул на меня и повёл нас в центральный зал. Кто-то стоял, кто-то сидел, но в зале присутствовали все.
Услышав наши шаги, они уставились на нас. Некоторые смотрели свирепо. Мы только что поднялись на верхний этаж, поэтому понятия не имели, что произошло. Однако, похоже, ситуация складывалась не в нашу пользу. Я слегка нахмурился и спросил:
— Что случилось?
Несмотря на мой вопрос, люди хранили молчание и обменивались взглядами, так что у меня не было другого выбора, кроме как тоже молчать. Холодный приглушённый воздух покалывал кожу. Это чувство не было мне незнакомо. Подобную атмосферу я ощущал, когда люди чувствовали себя некомфортно рядом со мной. Я коротко вздохнул от такой знакомой тишины моих школьных дней.
Что случилось на этот раз?
Я со стуком положил батарейку и ключ на стол. Было слышно, как кто-то сглотнул.
http://bllate.org/book/13113/1160826
