Акт 5
Утро было похоже на Гимнопедию № 1 Эрика Сати.
Было одиноко, спокойно, вяло и таинственно. Простая повторяющаяся мелодия поначалу кажется лёгкой и пасторальной. Однако Гимнопедия № 1 на самом деле должна исполняться медленно и мучительно, lent et douloureux*, согласно нотам — как можно медленнее и мучительнее. Таким образом, несмотря на краткость произведения, некоторым пианистам иногда требуется от десяти до пятнадцати минут, чтобы исполнить эту пьесу.
П.п.: lent et douloureux — медленно и мучительно.
Мелодия растягивается, тяжёлый воздух замедляет все движения, громоздкое тело времени тяжело давит на голову. Таким образом, возникающая в результате атмосфера заставляет чувствовать беспричинную неясную тревогу и напряжение.
Музыка, звучащая особенно медленно, создаёт ощущение, будто в любой момент может сойти с рельсов нот и превратиться в убогую мешанину, и это убедительно реалистичное заблуждение искажает существующую пьесу Сати и транслируется в мозг. Простая мелодия, что повторяется сама по себе, усиливает её смысл и вызывает калейдоскоп вдохновения.
Это произведение, часто используемое в качестве колыбельной, заставило меня вообразить утро убийцы. Я представил себе сцену, где холодный и сухой на вид мужчина с загадочной ухмылкой на лице протирал инструмент, использованный во время вчерашней охоты, сухой тряпкой. В углу кровати, на которой он сидел, был бы прозрачный пластиковый пакет, в котором лежал завёрнутый окровавленный труп.
После этого, точно так же, как этот мужчина подошёл бы к морозильнику, чтобы достать два замороженных глазных яблока и четыре уха, бросив их на разогретую сковороду с маслом, чтобы приготовить, я умылся и почистил зубы со скучающим видом. В зеркале отражался юноша лет двадцати с затуманенными глазами. Собственное лицо казалось незнакомым, хоть я и видел его каждое утро. Закончив свою спокойную утреннюю рутину, я взглянул на часы на стене. Семь двадцать утра. Это было идеальное время, чтобы позавтракать, а затем спуститься вниз.
Я вставил новые батарейки в фонарик, что я оставлял на столе, и включил его, проверяя. Луч света, более яркий, чем потолочный светильник в комнате, ударил в стену. Кажется с ним всё в порядке.
Прошлой ночью мне как обычно ничего не снилось. После смерти Ёнсона сны, казалось, были вычеркнуты из моей жизни. Единственное, что скрашивало моё подсознание в течение ночи, были воспоминания в чёрно-белом цвете. Больше, чем воспоминание о Ребёнке, которого я встретил, бродя по особняку в детстве, я отчаянно хотел не терять ни мгновения, проведённого с Ёнсоном. Я знал, что не должен забывать.
Я небрежно переоделся и пошёл в холл в поисках какой-либо еды, чтобы набить желудок. Я думал, что ещё довольно рано, но в центральном холле, кроме меня, был ещё один человек. Это была Ли Гоён. Похоже, у неё не было такого аппетита, как у меня, потому что в руках у неё были только хлопья и молоко.
Как только её глаза встретились с моими, она нахмурила брови.
— Доброе утро. Вы рано встали, — поскольку в прошлый раз она неохотно подходила ко мне, я думал, что сегодня она будет избегать меня. Но по какой-то причине она взглянула на фонарик в моих руках, затем села за стол в холле. Она насыпала хлопья и залила молоко в маленькую миску.
Я некоторое время наблюдал за ней, пока она ела хлопья, прежде чем отправиться на кухню. Этим утром, несмотря на количество людей, в здании было невероятно тихо. Напевая характерную плавную и неторопливую мелодию Гимнопедии, я осмотрел холодильник. Именно тогда я понял, почему Гоён предпочла хлопья с молоком. Там было много продуктов, но все они требовали приготовления, прежде чем их можно было съесть. В итоге я достал маленькую упаковку соевого молока и закрыл дверцу холодильника.
— Вы собираетесь спуститься вниз? — Гоён, которая за это время доела свою тарелку хлопьев, встала и задала мне вопрос, как только я вернулся в холл.
— Да.
— Давайте пойдём вместе, — сказала она, пристально глядя на меня. Её губы были плотно сжаты, как будто она приняла для себя твёрдое решение. Я не был уверен, но мне показалось, что она набралась большого мужества, чтобы попросить пойти вместе. Я кивнул:
— Конечно.
— Подождите минутку, — сказала она, возвращаясь на кухню с пустой миской из-под хлопьев. После того, как она убрала за собой и пошла в свою комнату, чтобы взять фонарик, я нагло уставился на камеру, свисающую с потолка. Тёмные линзы были похожи на чёрные глаза паука. Я чувствовал, что она наблюдает за мной и Гоён, затаившись в углу комнаты.
* * *
Внизу лестницы была кромешная тьма, как и предупреждал нас съёмочный персонал. Это была тьма, немыслимая для утра. Дальше последней ступеньки лестничного пролёта света не было вообще, так что нам с Гоён пришлось включить наши фонарики. В коридоре светили тусклые желтоватые лампы, но это могло служить только ориентиром. Такого освещения было недостаточно, чтобы рассеять темноту, царившую в коридоре. Даже одинокая свеча, вероятно, была ярче, чем эти фонарики.
Полы казались деревянными, потому что при каждом шаге раздавался скрип, очень похожий на звуки старой школы. Вероятно, из-за кромешной темноты никто не стал бы пытаться это сделать, но если бы кто-то побежал по этим скрипучим полам, думаю, пол мог бы провалиться.
Как только я посветил фонариком по коридору, я понял, почему полы издают такой звук. Коридор был сделан так, чтобы выглядеть похоже на очень старую заброшенную школу. На полу были разбросаны такие вещи, как разбитая надвое классная доска, раздавленный мел, сломанная метла и разорванные тапочки. Я посветил фонариком на стены и увидел, что белая и зелёная краска местами облупилась. Возможно, они хотели, чтобы всё выглядело так, будто там была кровь, потому что на стене были красные пятна.
Рядом стоял шкаф для пожарных шлангов со сломанной дверцей. В шкафу лежал шланг с отверстиями в нём. На всякий случай я проверил пространство под ним, но там было только два карандашных огрызка.
— Смотрите под ноги. Здесь гораздо больше мусора, чем вы думаете, — сказал я Гоён, которая стояла позади меня, когда я взял кусок мела. Я не услышал ответа от Гоён, но поскольку не слышал крика или глухого звука, она, должно быть, двигалась очень осторожно.
Когда я шёл, касаясь рукой стены, моя ладонь зацепилась за липкую паутину.
Двери находились дальше от лестницы, чем я ожидал. Я думал, что увижу бесчисленные двери вдоль стены, как в особняке из моего давнего сна, но тут было совсем не так. Думаю, если бы мы сразу нашли дверь, это не было бы весело или тревожно.
Как и подобает заброшенной школе, двери были по форме похожи на двери классных комнат. Пусть и выкрашенные в самые разные цвета, они всё равно оставались самыми обычными деревянными раздвижными дверьми. Некоторые из них были заперты на серебряный замок. С того места, где я стоял, я мог видеть примерно две двери, запертые подобным образом. Дальше было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Казалось, для того, чтобы открыть эти замки, нам нужно было найти подходящие ключи.
Как люди вчера и обсуждали, каждый мог открыть десять дверей за один день: в общей сложности восемьдесят дверей. Даже если бы в некоторых из этих комнат были установлены специальные ловушки, большинство дверей можно было бы открыть без особых проблем. Логично, что какие-то двери могли быть заперты, дабы предотвратить подобное развитие событий. Соответственно, игроки потратят время на поиск ключей. Это было всего лишь моё предположение, но я не думал, что найти ключи от дверей будет так просто. Не могло быть так, чтобы ключи от запертых дверей были спрятаны на том же этаже, что и соответствующая дверь. Поиск ключей был одной из проблем, но незнание того, на каком этаже спрятаны ключи, значительно повышало сложность игры. Вы бы не знали даже, к какой из запертых дверей подойдёт случайно найденный ключ.
— Это намного сложнее, чем я ожидал, — пробормотал я, постукивая по серебряному замку.
— Давайте сначала осмотрим одну из незапертых комнат, — сказала Гоён, взмахом руки указывая в нужном направлении. В дверь был вставлен полупрозрачный кусок стекла, обломанный с одного из углов. Я направил свет от фонарика в дыру и увидел часть того, что было внутри. Первым, что попало в луч света, была тёмно-красная ткань и золотая кисточка занавески. Когда я немного изменил угол, свет отразился от рамы картины, висящей на стене. Ничто в комнате не выглядело особенно опасным.
Шурх. Возможно, она была плохо смазана, потому что раздвижную дверь оказалось трудно толкнуть. Она застряла, открывшись лишь наполовину. Я сообщил об этом Гоён, на что она ответила, что мы всё равно можем войти. Мы вдвоём могли бы протиснуться без труда, но если бы кто-то крупнее нас попытался, он, вероятно, застрял бы посередине.
— Музыкальная комната? Комната вещания? Актёрский клуб? О, это, скорее всего, музыкальная комната, — тёмно-красная ткань, что я видел, в итоге оказалась занавеской. Тяжёлый звуконепроницаемый занавес, свисающий с потолка, полностью закрывал одну стену. Гоён осторожно приподняла занавеску. Однако, похоже, ничего не нашла, потому что вернулась нахмуренная. Она сказала, что видела только толстый слой пыли и груду диктофонов.
— Я, конечно, ожидала этого, но здесь действительно нет окон.
— Вы правы. Здесь как-то душно.
Я подумал, что это музыкальная комната, потому что в центре комнаты стояло несколько табуретов, а перед ними — куча пюпитров для нот. Кроме того, вдоль стены напротив занавеса были аккуратно расставлены сломанные скрипки и гитары. На полу лежали в беспорядке разорванные нотные листы.
Я поднял один из них и усмехнулся. «Греби мягко, греби мягко, по стеклянным волнам мы плывем». Это были фрагменты, что могли бы быть в начальных книгах Ф. Бейера. Но на случай, если там были записано что-то необычное, я бегло просмотрел остальные ноты. Я видел «У Мэри был маленький ягненок», «Школьный звонок», «Сияй, сияй маленькая звездочка», «Желтая форзиция» и «…под жёлтой тенью цветов аккуратно лежала пара детских туфелек». По-видимому, здесь были собраны все известные детские песни. В конце концов, я бросил просматривать их.
http://bllate.org/book/13113/1160818
