Я вспомнил все те безумные слухи, что распространились в интернете после смерти Ёнсона.
Поговаривали, что люди, повстречавшие Мрачного Жнеца, не смогут прожить больше одного года. Они предполагали, что тот, кто готовился к дебюту вместе с Ёнсоном, увидел как раз Жнеца, а не призрака. И сбежал, потому что боялся, что погибнет, как и Ёнсон, если останется с ним. Иначе как объяснить ту лёгкость, с которой он сдался и отказался от всего, к чему стремился? Вероятно, он ценил свою жизнь больше, чем шанс стать певцом.
Это была довольно убедительная история для людей, которые не имели совершенно никакого представления о том, что случилось на самом деле. В течение некоторого времени запросы «Хам Ёнсон», «автокатастрофа» и «Мрачный Жнец» оставались в топе поисковиков.
— Да, думаю, если бы увидел что-то похожее на Мрачного Жнеца рядом со своим сверстником, то испугался бы и постарался избегать встреч с ним, — сказал Ын Урим куда бодрее, чем минуту назад. У меня вырвался сдавленный смешок; не знаю, как Урим интерпретировал это. Но, несмотря на настойчивые вопросы, его, похоже, не очень-то интересовали сами ответы. Урим продолжил:
— Что касается мечты стать артистом, исполнить её возможно только в том случае, если ты жив… Я могу понять, почему ты без особого энтузиазма вспоминаешь об этом. Говорят, Мрачный Жнец не оставляет свидетелей, и тех, кто увидел его, он тоже забирает с собой. Брр, как же страшно! А что, если он придёт и за тобой? Некоторые назовут это трусостью, но я считаю, что это естественная реакция, — Урим начал пылко критиковать людей, которые оскорбляли меня в интернете, называя трусом и обвиняя в смерти Ёнсона: — Эти ребята, скорее всего, дрожали бы как осиновый лист, если бы им явился хотя бы призрак ребёнка. Повстречай я кого-то вроде Мрачного Жнеца на улице ночью, ух… Что-то мне подсказывает, я бы в тот же миг упал замертво от сердечного приступа. Ведь страшно встретить и незнакомца под разбитым фонарем.
Я заметил, что следы зубов на фильтре сигареты Урима были такими же, как и тогда, когда он впервые положил её в рот. Не похоже, что он действительно пришел сюда покурить.
И в этот момент до меня дошло, почему он тут.
Будто подтверждая мои догадки, Урим смущённо улыбнулся мне, его лицо залил румянец:
— На самом деле, я твой поклонник.
— Ох, понятно, — кажется, Урим не ожидал столь сдержанного ответа, потому что его брови едва заметно нахмурились. Однако он быстро пришёл в себя и вернул свой прежний жизнерадостный вид:
— Я был очень рад тому, что сегодня мне удалось поучаствовать в этом шоу вместе с тобой. Не считая песен, записанных в дуэтах, по сути, ты сам работал только над одной. Той сольной.
— Да, так и есть.
— Я переслушивал её снова и снова, снова и снова. Для меня она стала чем-то сродни талисману на удачу, я даже слушал её перед вступительным экзаменом в колледж.
— Правда?
— Моя мама не раз спрашивала меня, почему из всех вещей, которые можно было бы посчитать талисманом, я выбрал именно эту песню — песню человека, который погиб в автокатастрофе. Но что я могу поделать? Она просто нравилась мне, вот и всё. Я чувствовал себя счастливым и умиротворенным, слушая её.
Песня, которую я записывал в тот день, была о человеке, который готовится к смерти из-за того, что возлюбленный отказался от него. Эта композиция с первых же нот отличалась особой мрачностью. Мелодия звучала так, будто кто-то нервно бьёт по тонкому стеклу посреди ночи. А в тексте говорилось о похищении любимого, разрезании его на куски и мольбе: «Я прощаю тебя за то, что ты отверг меня, так прости меня за то, что я заберу тебя».
Даже забыть про всё, что случилось после её записи, она определенно не могла успокаивать и приносить умиротворение слушателю. Хотя я был исполнителем этой песни, на меня она тоже навевала тревогу и смятение. Если бы Урим сказал, что она, словно дурное знамение, заставляет с опаской относиться к знакомым вещам, что его любимый сорт чая и аппетитный торт тотчас становятся на вкус, как отравленный напиток и гнилое мясо, — да, вот это можно себе представить. Я не знал, как реагировать на признание Урима, поэтому слегка поморщился.
В любом случае я не мог так взять и спросить: «Что, серьёзно?». Всё же у людей бывают разные предпочтения, и, возможно, Урим обнаружил в этой песне своеобразные нежность и ласку, скрытые от моих глаз. К тому же любовь, что я чувствовал когда-то, уж точно нельзя назвать здоровой. Поэтому было бы довольно неуместно с моей стороны осуждать других.
— Наверное, в каком-то смысле это была песня о любви.
— Любовь, — повторил Урим, словно испытывая смешанные чувства, а затем добавил, — ты прав. Это любовь.
Может быть, я дал неверный ответ. Но уже слишком поздно сожалеть о том, что я не ограничился в самом начале вежливой благодарностью, а влез в этот разговор. К счастью, Урим сменил тему:
— Точно, я слышал, что ты тоже собираешься участвовать в том шоу по мотивам городской легенды, про особняк со сто одной комнатой. Съёмки начнутся уже на следующей неделе. Меня тоже пригласили.
Особняк со сто одной комнатой. Я озадаченно моргнул несколько раз:
— Аа, — вспомнил, в студии Урим как раз рассказывал что-то такое, страшную историю об особняке со сто одной дверью. Мне повезло, эту тему я мог поддержать: — Человек, которому приснился этот особняк… Могу я спросить, кто это был?
Урим прищурился — он будто не ожидал, что меня это заинтересует. Хотя оно и понятно: во время съёмок я не проявлял инициативы и реагировал на всё вяло и апатично.
Думаю, приблизительно такое впечатление о себе я и производил. Даже Ёнсон, который всегда с осторожностью отзывался о других, как-то сказал мне, что я выгляжу настолько безразличным ко всему происходящему в мире, что, скорее всего, поддержал бы кого угодно и что угодно, если бы меня попросили об этом. Я возразил ему тогда, сказав, что между безразличием и глупостью есть большая разница.
— Тебя интересуют такие вещи?
— Немного, — сказал я, а после упомянул и вескую причину: — Раз уж городские легенды сейчас в тренде.
Хотя меня по-настоящему интересовала конкретно история про тот особняк.
Мысленно я часто возвращался к тому огромному особняку, в ловушку которого угодил, когда был младше. Я помню антикварную мебель, что заполняла пространство комнат, искусный декор стен и канделябры, которые не часто увидишь в наши дни. Шестерни больших часов с кукушкой издавали тяжёлые щелчки при каждом движении секундной стрелки, а настольная лампа была похожа на лепестки и листья цветов; на деревянном столе с плавными изгибами стояли керамические чашки и чайник. Я помнил эти детали.
Мне было любопытно, видел ли всё то же знакомый Урима, которому приснился особняк со сто одной дверью.
Знаменитая городская легенда об особняке со сто и одной дверью очень напоминала мне мой опыт. Признаюсь, я не уверен, что в том месте, где я находился, была именно сто одна дверь, поскольку «сто» – это лишь фигура речи для выражения больших чисел в целом. Если быть точным, всё же это была легенда о доме с бесчисленным количеством дверей.
Есть много странных историй, связанных с числом сто один — о том, как люди собирались ночью в темноте и рассказывали друг другу страшные истории, но сто первую всегда рассказывал призрак. Была и другая, о том, как пересказывали их в мерцании сотни зажжённых свечей, и после каждого рассказа задували одну из них. Когда же погасли все сто свечей, одна всё ещё продолжала гореть.
Эти сказания сходились в одном — после первых ста оставалась та самая, особенная сто первая.
Таким образом, сто первая дверь в этой городской легенде также отличалась от предыдущих ста дверей. Учитывая это, я подумал, что, вероятно, вместо сто первой двери было бы целесообразно назвать её сто первой комнатой, ведь в последней комнате не было двери.
В большинстве городских мифов всегда присутствовало запретное действие, например, не оглядывайся, не двигайся, не отвечай или не смотри вверх. В нашем случае этот элемент тоже сохранился. Неудивительно, что он был связан с комнатой без двери.
«Никогда не заходи в комнату, у которой нет двери».
Возможно, это было связано с тем, что речь шла о сто одной двери, но как бы там ни было, история быстро обрела популярность, и у неё появилось множество вариаций. Люди говорили о своих снах и записывали типы дверей, которые в них видели. Всего на данный момент зафиксировано сорок семь дверей. Кажется, ещё выяснилось, что красные и чёрные двери прокляты, и человек, который откроет их, вскоре умрёт.
Знакомый Урима, насколько я помню по его рассказу, открыл бледно-голубую дверь, и за ней увидел спящего себя. Легенда об особняке смешала в себе разные элементы астрального опыта — собственно, ничего особенного, это был относительно распространенный тип историё в интернете.
По словам Урима, в тот момент, когда его друг увидел свое тело, он подумал: «О нет, плохи дела». Он попытался сделать всё, чтобы вернуться в своё тело.
К счастью, ему это удалось, но в ту же минуту он услышал, как кто-то разочарованно пробормотал: «Ещё бы чуть-чуть». Очнувшись, он немедля включил свет и посмотрел в зеркало: на руках и лодыжках у него были крупные синяки в форме человеческих рук. На этом история заканчивалась.
Меня не интересовало содержание кошмара, который приснился другу Урима. Меня интересовало, действительно ли этому человеку приснился особняк.
Урим выбросил сигарету, которая к тому времени догорела до фильтра.
— Хм-м, — хмыкнул он, не решаясь ответить мне, — ну, мы всё равно встретимся на следующей неделе.
Я понял,то он не собирается так просто давать мне ответ. Урим усмехнулся, он выглядел коварным:
— Расскажу тебе, если мы подружимся, — он протянул мне руку и добавил дружелюбным тоном: — Давай пожмём друг другу руки.
У меня не было иного выбора, кроме как сделать это. Я где-то слышал, что из-за курения снижается температура тела; может быть, поэтому мне показалось, что его рука ледяная.
Глядя на чужую руку, крепко сжимающую мою, я вспомнил тот день, когда впервые встретил Ёнсона. Он тоже улыбался, как Урим, и протянул мне руку, говоря: «Давай поладим». Помню, я почувствовал облегчение от того, что его руки были такими же холодными, как мои, дрожащие от волнения.
http://bllate.org/book/13113/1160805
