Мой голос вышел хриплым, как старая ржавая шестерёнка, и всё же он был слышим. От одного только обращения у меня запершило в горле. Должно быть, с длинным предложением я пока не справлюсь. Я сглотнул, в то время как Хёндо застыл и воззрился на меня распахнутыми глазами. Такое открытое удивление напомнило мне его в детстве.
— Хёндо.
Когда я произнёс его имя во второй раз, он резко рухнул на кровать и прижал меня к себе, спрятав лицо где-то на груди. Когда он приподнял голову, я увидел мешанину из слёз на его лице, но даже так он выглядел очень красивым.
— Да?
— Зачем ты меня спас?
В этот миг лицо Хёндо потухло. Я не услышал ответа на свой вопрос, поэтому повторил:
— Зачем?
— Как «зачем»?
— Это такой сложный вопрос?
Хёндо промолчал.
— Почему из-за тебя я не смог хотя бы умереть по-человечески?
— Ты никогда и не умирал. И вернулся ко мне, потому что ты — это ты.
— А я тебя об этом просил?
— Можешь просто считать… Что сделал это для меня?
Я не смог ему возразить.
— Ты сам говорил, что я отберу у тебя всё принадлежащее тебе счастье.
Несмотря на яркую улыбку, Хёндо выглядел так, будто вот-вот снова расплачется. Он так цеплялся за любую ведущую ко мне ниточку, что было ясно: хватит и малейшего толчка, чтобы заставить брата потерять хватку. Чтобы вынудить его отпустить и потеряться. И всё же он говорил с улыбкой:
— Ты был прав. Я сейчас очень счастлив.
«Потерянный и измотанный, ты иссохнешь и расстанешься с жизнью. А с нетерпением ожидающие твоей кончины вороны выклюют тебе глаза».
Хёндо прикрыл веки и смиренно расслабился в моей хватке, будто показывая, что примет любое моё поведение.
— Я не против. Это всё твоё.
Кажется, Хёндо молча подчинился и принялся ждать своего суда. Я опустил взгляд на «всё своё». Высокий лоб, ровный нос, изящной линией ведущий к губам, скулы — каждый сантиметр красивого лица выглядел как произведение искусства, нетронутое и каплей небрежности.
Я был жаден, но ещё сильнее этого чувствовал, как хочу это уничтожить. Если Хёндо красив для меня, значит, и для остальных тоже. Мне хотелось изуродовать его так ужасно, чтобы никто не осмелился поднять на него взгляда. Аккуратно коснулся ладонями его щёк, чувствуя под пальцами обжигающе горячую, но мягкую кожу. В голове промелькнули фантазии о том, как в моих руках этот человек станет самым отвратительным созданием в мире.
Волнение от этой мысли было леденящим.
Не знающий о моих сокровенных мыслях, Хёндо просто сконцентрировался на мягких прикосновениях и расслабленно выдохнул.
«Он снова улыбается».
Как плакал, так смеялся Хёндо одинаково легко. Если он так улыбается мне, то, должно быть, и остальным тоже…
— Моё, говоришь? Тогда отныне ты имеешь право смеяться и плакать только для меня.
Да, Хёндо сейчас ведёт себя так, будто я для него единственный и неповторимый, но всё же моя одержимость имеет мало общего с его. Если бы он проснулся и попытался сбежать, что бы я сделал? Отпустил брата с миром? Мой взгляд плавно переместился на его ноги. Мне представился Хёндо с отрезанными конечностями, оставшийся только с головой и туловищем. Неспособный летать, он бы только жалко ползал у моих ног.
— Брат?
А ещё мне представилось, как я бы держал Хёндо подле себя. Стало приятно.
— Не открывай глаза.
Чтобы скрыть всё безрассудство моей одержимости, я вынуждал брата держать глаза закрытыми. Склонившись к его плечу, я уткнулся носом в тёплую кожу. Хёндо дёрнулся, но не пошевелился. Я стал медленно вдыхать и выдыхать, чтобы очистить разум.
— Сука… — Отвращение на грани тошноты заставило меня выругаться. После всех этих мыслей на грани неадекватности я осознал, насколько же безумен.
Раньше всё это чувство было направлено на маму, но, хотя иногда оно падало и на Хёндо, между ними всегда проходила чёткая грань. Теперь грань, кажется, смылась. Сейчас мой рассудок уже прогибался под гнётом пальца на курке, но я не мог предсказать, когда произойдёт выстрел. Пока моя бдительность не канула в Лету, я понимал, что должен отпустить Хёндо, но проблемой были извечные «вороны», так и выискивавшие удобный момент. Решение оказалось простым: до тех пор, пока Хёндо будет жив и счастлив, я буду не против.
«Когда найдёт себе любовника, его привязанность ко мне ослабнет».
Фиксация Хёндо на мне, скорее всего, построилась на боязни потерять оставшуюся семью. Если он может различить семейную и романтическую любовь, то не угаснет только из-за потери меня. Скорее, просто сочтёт мерзким и уйдёт.
К тому моменту остатки рассудка смогут меня сдерживать. Я отрублю себе руки и ноги, чтобы не цепляться за него. Если это не сработает, окончательное схождение с ума перед ним, должно быть, станет для меня концом. Возможно, до смерти не дойдёт, но вот до саморазрушения — точно.
«Поэтому я желаю снова тебя покинуть».
* * *
С самого моего пробуждения Хёндо ни разу не заговорил о родителях. Я и не спрашивал, но мог догадаться, что стало с ними после той аварии. Наверное, именно из-за того, что я ещё не видел горшочки с их прахом, на меня не накатила волна ужасного осознания.
— Давай походим немного дольше, чем вчера, братик.
Хёндо исправно помогал мне лечиться каждый день. Восстановление шло удивительно быстро: даже врачи на ежедневных осмотрах удивлялись. Для медицины это был своего рода феномен, но всё же мне до сих пор требовалась поддержка, поэтому я передвигался на инвалидном кресле.
В тот день реабилитация шла обычным чередом.
С каждым шагом ноги прошивало такой болью, будто я шёл по гвоздям. Даже от трёх жалких шажочков меня кидало в холодный пот, а всё тело напрягалось, как пружина, но я должен был вновь научиться ставить ноги правильно. Мои мышцы будто разрывались, и, как бы я ни сжимал зубы, изо рта всё равно прорвался стон боли. Несмотря на все мои старания, мои ощущения всё равно просачивались наружу. В конце концов, я не выдержал и опёрся на стену. Моё сознание готово было куда-то уплыть, когда меня вдруг с лёгкостью подхватили за талию. Он наклонил меня, подложив одну руку под колени, и слегка покачал.
— Ты хорошо потрудился. Тебе было тяжело? Ты отлично справился, брат, — подбадривал меня Хёндо, поглаживая по плечу. Вымотанный, я сконцентрировался на выравнивании дыхания и стал дышать в такт поглаживаниям. Когда ко мне вернулись силы, Хёндо привычным движением закинул мою руку себе на плечо. После терапии я всегда обливался потом, поэтому Хёндо тащил меня прямо в душ. Сегодняшний день не стал исключением: мы вошли в душевую, и меня оставили без одежды. От оголения плеч до полной наготы — мы не смущались ничего. Хёндо был хорошо знаком с моим телом.
— Брат.
Мне не хотелось спать, но от звука его голоса, зовущего меня, меня странно повело. Я, очевидно, всё расслышал, но не смог повернуть голову. Тогда моих волос коснулась одна ладонь, в то время как другая мягко повернула мою голову за подбородок.
— Хочешь погулять?
Я кивнул, и Хёндо с лёгкостью опустил меня в кресло. Когда меня, как бумажную куклу, вывезли наружу, я увидел ухоженный садик. Однако первой мне в глаза бросилась высокая стена, отделившая лечебницу от внешнего мира. Более того, вокруг меня не было ни единого пациента. Всё это свалилось на меня в одночасье, и я понял, что, возможно, оказался не совсем в обычной больнице, если вообще в больнице. Лицо защекотал слабый ветерок, принёсший с собой запах лепестков, разбросанных по округе. Аромат был приятный: не такой ядрёный, как у духов. Мой взгляд упал на клумбу.
— Брат, ты любишь цветы? — вдруг спросил Хёндо.
— Да.
— Я не знал.
— Они красивые.
— Ага…
Хёндо, может, даже и не смотрел на цветы, но всё равно соглашался... На меня навалилась сонливость. Наверное, я перетрудился, по сравнению с обычным. Глаза предательски слипались. На грани потери сознания я услышал звавший меня голос из-за спины, но в тот момент моё тело, кажется, поплыло. Последним, что я увидел, прежде чем уснуть, была рука, нежно убравшая волосы с моего лица.
* * *
Когда я снова открыл глаза, Хёндо, обычно не отлипавший от меня ни на миг, исчез. Вероятно, именно его отсутствие с самого начала вызвало у меня беспокойство. Оно лишь усилилось, когда на привычном для Хёндо месте я обнаружил какого-то худощавого паренька, который был сконцентрирован на чём-то своём и обратил на меня внимание только тогда, когда я открыто вперил в него взгляд. Убрав что-то своё в карман, парень посмотрел на меня:
— А, вы проснулись. Хотите чего-нибудь выпить?
Для мужчины у него было невероятно стройное тело. Из-за крупной униформы он выглядел ещё меньше. Судя по лицу, был довольно молод, но уже совершеннолетний. У него были светло - каштановые волосы, а глаза… Какими они были? Карими, оранжевыми? Я не мог понять. Несмотря на уверенность в том, что мы раньше не встречались, его внешность и в целом образ казались мне странно знакомыми.
http://bllate.org/book/12990/1143888
