При этой мысли его пронзила странная боль, точно сердце провалилось в самый низ живота. Дышать стало нечем. Хотя... Возможно, назвать это «болью» было бы неверно — он и сам не знал, что это за ощущение. Почему? За что его величество удостоило такого ничтожного человека, как он, своей немыслимой милостью? Ён Хваун тщетно искал тому внятную причину, но не мог найти ни единой.
— Ваше высочество, я погашу свет, — раздался голос Аджин.
Вздрогнув от неожиданности, Ён Хваун повернул голову к ней.
Мир вокруг не рухнул, а значит, приходилось признать, что это не сон. Это осознание принесло ему одновременно и облегчение, и тревогу. Если бы это был сон, было бы слишком горько просыпаться. Но если это реальность, принять такое было бы страшно.
— Его величество ушёл в такой спешке... Он ведь не сказал ничего, что могло Вас расстроить, ваше высочество? — спросила Аджин, попутно расправляя смятое одеяло.
Для Аджин всё это выглядело странно: его величество вошёл в покои с величайшей осторожностью — даже спросил разрешения, прежде чем переступить порог, — а затем вдруг, будто спасаясь бегством, стремительно вышел, не сказав ни слова. Конечно, она понимала, что его величество не мог обидеть её больного господина, и всё же не могла не тревожиться: неужели между ними что-то произошло?
Но Ён Хваун лишь покраснел и покачал головой в ответ на вопрос Аджин.
— Нет… Нет, ничего подобного! Он просто хотел, чтобы я поскорее... отдохнул, вот и ушёл, — слова давались ему с трудом. Голос его дрожал, и даже руки предательски тряслись.
Ён Хваун изо всех сил вцепился в одеяло, прижимая его к груди. Сердце колотилось так сильно, что он всерьёз начал думать, что с его здоровьем что-то не так.
Чтобы Аджин не заметила, как дрожат его руки, Хваун спрятал их под одеяло.
Девушка погасила все свечи, оставив только одну, и в комнате воцарился мягкий полумрак. Лишь после этого она подошла ближе и негромко произнесла:
— Ваше высочество, я буду совсем рядом. Если боль усилится, обязательно скажите мне, хорошо?
— Да… да, хорошо. Не волнуйся так.
— Тогда я зажгу успокаивающие благовония, чтобы вы могли крепче уснуть.
При других обстоятельствах Хваун, как всегда, сказал бы, что всё в порядке, и велел бы Аджин не беспокоиться и идти спать. Но сегодня ему было тяжело справляться даже с собственными чувствами, и он, не в силах произнести ни слова, лишь молча кивнул.
К счастью, в полумраке комнаты Аджин не смогла разглядеть выражение его лица. Закончив зажигать благовония, она снова подошла к кровати и тщательно поправила одеяло, убедившись, что её господин укрыт как следует. После этого она прикоснулась ко лбу Ён Хвауна, проверив температуру, и снова заставила его пообещать позвать её, если ему станет хуже. Лишь после этого Аджин наконец покинула покои.
В опустевшей тёмной комнате Ён Хваун снова остался наедине с собой.
Лишь тогда он высвободил из-под одеяла свои крепко стиснутые руки и осторожно прикоснулся ко лбу. Как раз к тому месту, где ещё хранилось тепло поцелуя его величества.
Учитывая отношения императора и его наложника, между ними ничего необычного не произошло. Как естественны поцелуи между супругами, так и связь между императором и наложником по определению подразумевает близость, где они делятся друг с другом своими теплом и лаской.
Следовательно, император просто проявил нежность, желая утешить своего раненого наложника, не более того.
Но для Ён Хвауна всё было иначе. Для него это не было чем-то естественным и привычным. Поцелуй, подаренный его величеством сегодня, стал не только первым, что он получил от него, но и первым за всю его жизнь.
С самого рождения он не знал подобной нежности, даже родители не давали ему такой ласки.
Дыхание перехватило. Потолок плыл перед глазами, хотя он лежал совершенно неподвижно, а сердце бешено стучало, готовое выскочить из груди. Ён Хваун никогда не испытывал ничего подобного, и поэтому не мог понять, что именно вызвало этот бурный прилив эмоций — сама близость, что он впервые познал в своей жизни, или то, что это был именно император.
От всех этих мыслей голова шла кругом.
Внезапно Ён Хваун вспомнил, как император держал его ладонь. Тонкую, белую, такую маленькую. Но ведь его величество сказал, что внешность не имеет значения, когда говорил о его руках. Поэтому он попытался вместо этой представить себе грубую ладонь, покрытую шрамами.
А что насчёт лица? Окажись оно не столь миловидным и прекрасным, как у Ён Хвауна, чьё имя и облик он теперь носит… Будь оно лишено этой красоты, что не знает равных… Неужели и тогда, целуя его, император сказал бы, что внешность не важна?
Стоило только подумать об этом, как его сердце успокоилось, словно его окунули в холодную воду, и жар, который бушевал в теле, моментально исчез. Он ясно осознал: лицо и руки это не одно и то же. Совершенно другое лицо — это не то же самое, что просто шрамы на руке или её небольшое изменение в размере. Такое даже сравнивать было неправильно.
А знай император, как на самом деле выглядел Хаун? Если бы увидел его, Хауна, настоящую внешность? Не почувствовал бы он тогда отвращения и неприязни к поцелую, что случился между ними этой ночью?
Ён Хваун медленно выдохнул. Его сердце, ещё недавно готовое выпрыгнуть из груди, теперь билось спокойно и ровно.
Он больше не пытался понять, исходит ли терзающая его боль от ноющей раны на спине или из каких-то потаенных глубин его души. Стараясь не думать об этом, Хваун просто закрыл глаза.
Если подумать о смерти, о которой никто, кроме тебя, не знает, это, несомненно, оставляет в душе невыносимую боль, но разве жизнь в безвестности не столь же горька?
Подобно тому, как не было ни единой души, что могла бы по-настоящему оплакивать Ён Хвауна, о чьей смерти никто не знал, так и в этом огромном мире не было никого, кто знал бы, что Хаун жив, и мог бы признать само его существование.
Считая свою жизнь и так непозволительно щедрым даром небес, Хваун решил больше не терзать себя этими мыслями.
***
— Ах!..
Поздней ночью, не в силах заснуть, Сукджин сидела в одиночестве, пытаясь успокоить своё беспокойное сердце за вышиванием, как вдруг вскрикнула и выпустила иглу из пальцев. Капля крови, выступившая из уколотого кончика пальца, упала на прекрасный шёлк, безвозвратно испортив его. Для Сукджин, которая занималась вышивкой, казалось, почти всю свою жизнь, уколоть палец иголкой было делом поистине неслыханным. И неудивительно, что такое произошло, ведь пока её руки были заняты шитьём, её голова была заполнена мыслями о сыне, о её Хвауне.
Хваун снова сильно пострадал. Прошло так мало времени с тех пор, как её сын едва не утонул, а теперь он снова тяжело ранен.
Одной этой вести было достаточно, чтобы сердце матери, находящейся так далеко от своего ребёнка, не находило покоя. Однако подробности, услышанные от супруга, только ещё больше запутали полное беспокойства сердце Сукджин.
Хваун получил ранение, защищая другого человека. Более того, это была наложница Сукпи, с которой у него всегда были натянутые отношения. Если бы не сам император, отправивший эту весть, Сукджин никогда бы не поверила в такой нелепый слух.
Сукджин знала своего сына лучше всех. Хотя она, как мать, любила его всей душой, женщина не могла отрицать, что его характер стал настолько жестоким и неуправляемым, что она уже не могла справиться с ним. Хваун не был тем, кто пожертвовал бы своей жизнью даже ради спасения родителей, если бы они оказались в опасности.
Сжимая в руке испачканный кровью и безнадёжно испорченный шёлк, Сукджин тяжело вздохнула. Она слышала слухи о том, что после падения в воду её сын потерял память и вёл себя как совершенно другой человек, но, по правде говоря, не могла заставить себя поверить в это до конца. Она думала, что её сын либо ловко притворяется, чтобы завоевать благосклонность императора, либо, даже если он и впрямь потерял память и вёл себя не так, как обычно, скоро должен был вернуться к своему прежнему «я».
Но чтобы он рисковал собой ради Сукпи, другой наложницы императора? И, не думая о собственной безопасности, прикрыл её собой?
Сукджин, которая до сих пор живо помнила, как её сын в детстве безжалостно пинал маленького щенка за то, что тот не слушался его, не могла поверить в такую метаморфозу.
Что происходит? Что стряслось с Хвауном после того, как он едва не утонул?
Сукджин, как мать, очень хотелось бы быть рядом, чтобы присматривать за ним и поддерживать. Но императорский дворец находился так далеко, а его отец, как всегда, слишком бессердечен и холоден и даже не думает о том, чтобы пойти и позаботиться о нём.
Сердце Сукджин разрывалось от невыносимой боли, словно пронзённое тысячей игл, и эта мука затмевала даже ощущение струящейся по пальцам крови.
***
— Ваше высочество!
Хваун стоял и смотрел, как Аджин с сияющей улыбкой приближается к нему. Невольно на его лице тоже появилась улыбка, и он сделал шаг ей навстречу.
Однако Аджин, к его удивлению, прошла мимо, словно не замечая его.
— Аджин?.. — растерянно повернувшись вслед уходящей девушке, окликнул её Ён Хваун.
Но Аджин, словно не слыша его, продолжила идти вперёд.
«Разве она звала не меня? Она ведь точно сказала “ваше высочество”…» — в полном недоумении Ён Хваун поднял глаза и замер, увидев вдали знакомый силуэт.
Это был не кто иной, как император.
— Ваше величество!
Хваун и сам не заметил, как его лицо озарилось улыбкой, и он шагнул навстречу императору. Это произошло совершенно непроизвольно. Просто увидев его лицо, он не смог сдержать улыбки, и ноги сами повели его к нему.
Император улыбнулся в ответ и, подойдя ближе, нежно произнёс:
— Ёнбин.
http://bllate.org/book/12952/1137904
