Джаран хотела стать императрицей. Но это вовсе не значило, что она мечтала стать супругой императора. Мысли о замужестве и жизни в любви её вообще не занимали. Такие вещи её не интересовали с самого начала.
Она просто хотела взойти на высшую ступень, которую только может достичь женщина. И ничего больше.
Возможно, будь у неё возможность стать императором, она бы стремилась именно к этому. Джаран мечтала вознестись на вершину, чтобы оттуда, с высоты, заботиться о тех, кто находится ниже на ступени. Она лелеяла надежду, что её мудрость сможет стать силой, ведущей страну верным путём.
Отец пытался убедить её, что, став императрицей, она отнюдь не обретёт свободу вершить свою волю — напротив, этот титул может стать для неё ещё более тяжкими оковами. Но сама Джаран считала, что даже это — очередное препятствие, которое она способна преодолеть.
То, чего желала Джаран, это вести страну по правильному пути вместе с императором в роли императрицы, а не втягиваться в мелочные дворцовые интриги, бороться за благосклонность его величества с наложницами и ставить свою честь на карту в пустых личных распрях.
В тот день, когда Биён, ныне Сукпи, впервые вошла во дворец, Джаран предложила создать небывалую ранее структуру во внутреннем дворе. И сделала она это вовсе не ради императора, а ради самой себя.
И вот теперь, когда Джаран, руководствуясь исключительно собственной волей, вошла во дворец, стала частью императорской семьи, достигла желанного статуса императрицы и оказалась там, где находится сейчас — сожалела ли она о том первом шаге, что так отважно сделала будучи ещё совсем юной?
— Видимо, мне всё же следует самой отправиться во дворец Унхва, — сказала Джаран, поднимаясь с места, хотя прошло совсем немного времени с тех пор, как она поднялась в беседку.
На восстановление Ёнбин потребуется ещё несколько дней, а до тех пор оставлять Сукпи без присмотра было никак нельзя.
Густой ночной воздух лёг поверх следов императрицы, что покидала Сухвавон.
Лишь в сердце самой Джаран таился ответ, сожалеет ли она о пути, что прошла до сих пор, или же нет.
***
— До тех пор, пока полностью не поправишься, можешь не соблюдать церемоний, не нужно мне кланяться, — решительным тоном произнёс Сон Ихан, торопливо удерживая Ён Хвауна, который упрямо пытался встать с постели, чтобы поклониться ему, и усадил его обратно. Затем, словно не желая слышать возражений, он быстро продолжил: — Как твои раны? Чувствуешь себя хоть немного лучше?
— ...Благодаря заботе вашего величества я почти полностью поправился.
— Так ловко врёшь, даже не покраснел при этом.
Услышав ответ Сон Ихана, несколько удивлённый Хваун с напряжённым выражением лица поднял голову и увидел, что, несмотря на резкие слова, император смотрел на него с тёплой улыбкой. Его нежный внимательный взгляд был полон нескрываемой заботы, отчего Хваун смущённо опустил глаза.
Щёки его внезапно запылали, непонятно только, от жара, поднявшегося из-за раны, или от смущения…
В этот момент большая ладонь мягко накрыла его лоб.
Прикосновение вызвало поток воспоминаний, отчего тело Ён Хвауна дёрнулось и застыло в напряжении. Но Сон Ихан, по-видимому, счёл это реакцией на боль, и его голос внезапно помрачнел:
— Жар всё ещё не спал? Облокотись, так тебе будет удобнее.
Словно лекарь, проверяющий температуру, Ихан коснулся лба Ён Хвауна, провёл рукой по пылающей щеке, а затем, стараясь не задеть раны, подложил подушку повыше и осторожно усадил, помогая удобно облокотиться. Его прикосновения были удивительно осторожными для императора, который, в силу своего статуса, привык лишь к тому, чтобы о нём заботились другие.
В тот миг, когда Сон Ихан приблизился, чтобы помочь ему устроиться поудобнее, сердце Ён Хвауна ухнуло вниз, и он, сам не осознавая того, сжался в комок. Внутри всё перевернулось, а дыхание перехватило.
«Вероятно, снадобье слишком сильное», — подумал Хваун.
Тем временем Ихан придвинулся ближе и сел прямо рядом с Ён Хвауном. Его нежный взгляд был полон беспокойства, уголки глаз печально опустились. Разумеется, он знал, что такая рана не может зажить за один день, но видеть, как Ён Хваун до сих пор страдает, вызывало в нём странную, почти физическую боль, словно внутри что-то болезненно сжималось.
Тяжело вздохнув, Сон Ихан заговорил жалким голосом, словно щенок, попавший под дождь:
— Я прекрасно понимал, что мне не следовало приходить, ведь рядом со мной ты не сможешь расслабиться... Но мне не терпелось узнать, как ты, поэтому я просто не мог не прийти.
— Как Вы можете так говорить, ваше величество… Такое внимание с Вашей стороны для меня высшая милость, которой я недостоин…
Как и предупреждала Аджин, возможно, из-за сильнодействующего снадобья Ён Хваун говорил медленно и слегка невнятно, совсем не так, как обычно.
Сон Ихан понимал, что сейчас не время для подобных мыслей, и корил себя за это, но в этой его неуклюжести было что-то удивительно трогательное. Ему казалось, что он и вправду сошёл с ума, раз в такой момент смотрит на Ён Хвауна и думает, какой он милый.
Но, как и всегда, стоило Ён Хвауну оказаться рядом, и язык Ихана переставал его слушаться. Вот и сейчас, прежде чем он успел остановить себя, слова уже слетели с губ:
— Значит… тебе тоже нравится, когда я нахожусь рядом с тобой?
— …Простите?
Вполне ожидаемо, что вслед за этим воцарилась неловкая тишина.
Ён Хваун широко распахнутыми глазами уставился на Сон Ихана.
Лишь в этот момент до Ихана дошло, что он вообще только что сказал. Его охватило сильное желание влепить себе пощёчину, но он не стал забирать свои слова обратно. Потому что куда сильнее стыда была жажда услышать ответ, раз уж он всё равно сказал это вслух. Сон Ихан вновь нарушил тишину:
— Разумеется, когда я рядом, тебе приходится соблюдать придворный этикет, ты чувствуешь себя скованно и не можешь расслабиться, даже если тебе плохо. Это естественно. И всё же… несмотря на всё это, тебе нравится, когда я рядом с тобой?
«…»
— Ты… хочешь, чтобы я и дальше был рядом?.. — его голос к концу фразы был едва слышен.
Слова Сына Неба всегда были подобны воле небес, никто не смел им перечить, и каждое из них, будучи императорским указом, обладало великой силой. Говорить так неуверенно и невнятно было совершенно ему несвойственно.
Но сейчас этот самый император нерешительно мямлил и подбирал слова перед обычным наложником. Его сердце бешено колотилось, разрываясь между желанием узнать его истинные чувства и страхом услышать ответ.
Если задуматься… между ним и Ён Хвауном было куда больше разочарования и боли, чем того, что можно было бы назвать «отношениями». Он и сам не понимал, что побудило его задать столь нелепый вопрос.
— Я… я...
Как только Ён Хваун заговорил, Сон Ихан напрягся. Он и сам не заметил, как до побелевших костяшек сжал в руках ткань своего одеяния.
Ён Хваун же, помедлив, продолжил:
— Если ваше величество не против…
«…»
— Я… всегда хочу быть рядом с вашим величеством…
Щёки Ён Хвауна, прежде бледные, вспыхнули нежным румянцем, и в этот момент губы императора, обычно сдержанного и холодного, дрогнули в едва заметной улыбке.
— Какие же у тебя маленькие руки…
Ён Хваун, вспыхнув, инстинктивно сжал ладони и спрятал их в рукава.
Сон Ихан тихо усмехнулся и добавил:
— Я вовсе не хотел дразнить тебя. Просто… удивительно, насколько мы разные.
Он осторожно взял спрятанную в рукав ладонь Ён Хвауна, раскрыл её и положил её на свою собственную руку.
Ладонь Ён Хвауна была такая бледная, хрупкая и маленькая, что, казалось, если Ихан сожмёт её, она и вовсе исчезнет в его большой ладони.
Он ведь столько раз видел эти руки, касался их. Но в последнее время… всё в Ён Хвауне будто ощущалось по-другому. Даже такие, казалось бы, привычные мелочи.
— Если сжать посильнее, такое чувство, что она может сломаться.
— Не до такой же степени, ваше величество…
— Что значит “не до такой”? Вот, смотри. Если я сожму так, твоей руки и видно не будет.
Ён Хваун, смутившись, хотел было возразить, но Ихан, не желая отступать, снова мягко схватил ускользающую руку, и она почти полностью исчезла в его большой ладони, виднелась только небольшая часть её тыльной стороны.
Но именно в этот момент Ён Хваун вдруг подумал не о ладони, что сейчас лежала в руке императора — маленькой, изящной, как подобает императорскому наложнику Ён Хвауну. Он думал о своей руке, настоящей, что принадлежала Хауну.
Ладони Хауна были испещрены шрамами. И немудрено, ведь с малых лет ему довелось познать все тяготы жизни на улице, а позднее он ещё и взял в руки меч, начав постигать искусство владения оружием.
Конечно, его руки нельзя было назвать большими по сравнению с другими, но они были отнюдь не маленькими и хрупкими, как у Ён Хвауна, которые, казалось, могли сломаться от одного сильного сжатия.
Возможно, всему виной было снадобье, что притупляло мысли и затуманивало сознание, но слова сорвались с губ совершенно неожиданно. Прямо перед самим императором:
— Вероятнее всего, если бы мои руки были крупнее и грубее, Вам бы они не понравились, ваше величество.
Сон Ихан удивлённо уставился на Ён Хвауна широко раскрытыми глазами. Но его удивление вряд ли могло сравниться с тем, что ощущал сам Хваун.
«Зачем я это сказал?» — пронеслось у него в голове. Ведь совершенно очевидно, что его настоящая внешность, внешность Хауна, абсолютно не соответствовала образу наложника в императорском дворце. Что же заставило его желать услышать это от его величества? Он и сам не понимал причины этого порыва.
Ведь для его величества это всё равно ничего бы не значило. Рука ли это Ён Хвауна или Хауна, в его глазах не было бы разницы. На что же он надеялся? Какой ответ надеялась услышать, задавая такой абсурдный вопрос? По спине пробежал холодок, и он поспешно добавил, пытаясь исправить ситуацию:
— Н-нет, ваше величество, я хотел сказать!..
— Какое значение имеет размер рук? — Сон Ихан, вернув прежнюю невозмутимость, спокойно прервал сбивчивую речь Ён Хвауна: — Думаешь, я сейчас сижу с тобой здесь и провожу своё время за беседой лишь потому, что у тебя маленькие руки?
http://bllate.org/book/12952/1137902
