В эти дни в доме Ань наконец настало затишье. До весенней пахоты оставалось ещё время, и Ань Лицзи, как обычно, уходил на подённую работу. Госпожа Чжао, управившись с домашними делами третьей ветви семьи, вдруг обнаружила, что у неё впервые за долгое время появилось свободное окно.
Это даже казалось ей странным. Раньше, стоило дойти очереди Большой ветви прислуживать в главном доме, госпожа Сунь неизменно находила, чем её нагрузить — будто без этого день не день. А теперь, словно подменили человека. Но разбираться в причинах госпожа Чжао не стала: редкий покой был слишком приятен. Она с удовольствием достала вышитый мешочек и взялась за иглу.
Руки у неё были золотые. Стоило её работам попасть в лавку вышивки Цзиньсюйтан, как их тут же разбирали — покупательницы буквально наперегонки тянулись. Управляющая, краснощёкая Хунсю, каждый раз встречала госпожу Чжао сияющей улыбкой и только и мечтала, чтобы та приносила вышивки почаще.
Но получалось у госпожи Чжао выбраться в лавку не так-то часто. Дома её гоняли без передышки, какая уж тут вышивка. Теперь, когда вдруг выдалась передышка, госпожа Чжао даже растерялась. К счастью, сидеть без дела она всё равно не умела, и наконец появилась возможность как следует позаниматься с Ань Цзыцинь над её рукоделием.
Работа у той выходила ещё грубоватой, но старательности было не занимать. Только подумать — девочке всего-то чуть больше десяти лет от роду, а ладони уже все в мозолях. Слишком много сил она отдала домашней работе семьи Ань.
Сердце Ань Цзыци сжималось от боли. Эта старшая сестра не раз вступалась за него перед чужими людьми. В последние дни он тайком использовал своих родителей и сестру с братом, чтобы тренировать свои способности — понемногу подправлял им здоровье. Эффект был крошечный, но ведь и вода капля за каплей камень точит.
Беда в том, что после каждого такого "лечения" он сам выматывался до предела. Лицо становилось смертельно бледным, а во взгляде сквозила слабость. Это лишь укрепляло за ним репутацию "доходяги” и "смертельно больного”! Хотя лекарь Ли и заявил, что парень здоров, кроме членов их третьей ветви, об этом никто не знал...
Госпожа Чжао и Ань Лицзи всё равно не были спокойны и запретили ему выходить из дома. Зато Ань Цзыци научил Ань Цзыминя различать дикорастущие травы. Теперь тот вместе с сестрой ходил на сбор. Поскольку вся еда хранилась и распределялась в главном доме, это была отличная возможность разнообразить рацион их маленькой семьи свежей зеленью!
— Сестрица, а ты что, уже приданое готовишь? — глядя на узор, не удержался от поддразнивания Ань Цзыци.
— Сестра, у тебя такие милые уточки получились! — с искренним восхищением добавил Ань Цзыминь.
Ань Цзыцинь на миг онемела.
— Это мандаринки! Не утки! — она тут же ухватила Ань Цзыминя за ухо.
Тот взвыл так, будто его режут, и с преувеличенным ужасом юркнул за спину Ань Цзыци. Тот расхохотался, а вслед за ним улыбнулась даже госпожа Чжао.
— Ах вы, плутишки! Смеете надо мной издеваться? Сейчас я вам ротики позашиваю! — Ань Цзыцинь швырнула вышивку, закатала рукава и ринулась в погоню за младшими.
В боковой комнате поднялся настоящий переполох: они носились, прятались, догоняли друг друга, смеялись до упаду. Лишь когда Ань Цзыминь вспотел с головы до ног, Ань Цзыцинь махнула рукой:
— Всё, хватит.
Она достала чистый платок и аккуратно вытерла ему лицо.
— Посмотри на себя, вымазался как котёнок в золе, — фыркнула она с притворным недовольством, но всё равно тщательно привела его в порядок.
— Эх... — невольно вырвался у неё глубокий вздох.
— Что с тобой? — удивился Ань Цзыци. — Вздыхаешь, как старая бабушка.
— Цзыци... — девочка опустила глаза. — Раньше я и думать боялась о том, что будет с нашей семьёй. А теперь, когда в жизни появилась хоть капля надежды, на душе почему-то неспокойно. Будто что-то давит изнутри.
— Сестрица! — Ань Цзыци обхватил её лицо ладонями и заставил посмотреть на себя. — Чего ты боишься? Скажи мне честно.
— Я... я и сама не знаю... — голос её дрогнул, в горле встал ком. — Просто страшно. Очень страшно... Цзыци... я ведь бесполезная, да?
Она смотрела на него так напряжённо, словно одно его слово могло выбить у неё почву из-под ног, и она тут же рухнула бы, раздавленная этим приговором.
— Моя сестра — самая лучшая сестра на всём свете, — тихо сказал Ань Цзыци и легко поцеловал её в лоб.
Ань Цзыцинь, никогда прежде не испытывавшая такой близости с родными, мгновенно залилась румянцем.
— Сестрица, посмотри, — продолжил он уже мягче. — Я рядом. Цзыминь рядом. Отец и мать рядом. Тебе нечего бояться. Я знаю, ты тревожишься из-за остальных в доме Ань... но поверь, мы защитим тебя. Очень скоро... совсем скоро мы уйдём отсюда. Уйдём из этого места, где невозможно дышать.
Эти слова Ань Цзыци произнёс почти шёпотом, так, что даже госпожа Чжао неподалёку ничего не услышала, лишь Ань Цзыминь, приникший к ним.
Стоило Ань Цзыцинь услышать слово "уйдём", как её глаза вспыхнули.
— Правда? — она крепко вцепилась в руку Ань Цзыци, словно человек, которого уносит течение, схватился за последнюю спасительную ветку.
— Конечно, — уверенно ответил он. — Когда это твой младший брат тебя обманывал?
И правда, тревога в её взгляде начала рассеиваться, уступая место явной надежде.
— Вот именно! — тут же подхватил Ань Цзыминь, прижимаясь к сестре. — Брат самый умный, он никогда нас не обманет! А теперь ободряющий поцелуй! — И чмокнул сестру в щёку.
Та не удержалась и рассмеялась.
— Наш Цзыци такой славный! — и в ответ поцеловала брата.
— А меня тоже! — Ань Цзыминь тут же подставил щёку Ань Цзыци.
Тот звонко чмокнул его, так что Ань Цзыминь завопил, изображая страшные муки. Все трое снова рассмеялись, и в комнате вновь стало светло и тепло.
Но в тот миг, когда Ань Цзыцинь отвернулась, улыбка на лице Ань Цзыци исчезла. В его взгляде появилось задумчивое выражение.
Он давно знал: с того самого дня, как он упал в воду, в душе сестры поселилась тревога. Глядя на чудом выжившего брата, она чувствовала вину. А при встречах с Ань Цзихуэй, истинной виновницей происшествия, — в её глазах вспыхивала такая ненависть, что становилось страшно.
Уже не раз Ань Цзыци замечал в её взгляде, брошенном в сторону Ань Цзихуэй, ледяную, прожигающую ненависть. Пусть она тут же опускала глаза и прикрывалась привычной покорностью, он ничего не пропускал.
Он боялся, что однажды Ань Цзыцинь совершит нечто непоправимое, и тогда вся её жизнь будет сломана. Они живут не в Апокалипсисе, где многое позволено. Это была древность, мир, в котором к женщинам предъявляли беспощадные требования. Он уже знал, что оказался в эпохе Империя Дасин, но это не был ни один из периодов, которые остались в его памяти.
Как бы его ни тревожило всё это, Ань Цзыци не смел расспрашивать напрямую. Ань Цзыцинь была слишком чувствительной, слишком хрупкой — одно неосторожное слово могло ранить её глубже ножа. Он лишь ждал подходящего момента, возможности мягко поддержать, утешить, направить.
И сегодня она наконец сама произнесла вслух то, что копилось у неё внутри. А значит, у него появился шанс незаметно, шаг за шагом, погасить ту жажду возмездия, которую она сама в себе ещё не осознала.
Для доброго и мягкого ребёнка, который с детства жил под гнётом старших, подавляя себя, вспышка чувств могла обернуться ошибкой, которую уже невозможно исправить. Из-за своей природной доброты Ань Цзыцинь не способна была пойти на крайности — по крайней мере, пока её не доведут до предела. Её подсознание выбирало другой путь: бегство. И слова Ань Цзыци о том, чтобы вырваться, точно легли на её внутреннее желание. Она могла ухватиться за них, позволить себе уйти, вырваться из этой душной клетки, и тогда узел в сердце сам собой начал бы ослабевать.
Когда Ань Цзыцинь улыбнулась, Ань Цзыци наконец выдохнул. Но теперь он ясно видел: с разделением семьи тянуть нельзя. Чем дольше медлить, тем больше проблем. Он быстро прокрутил всё в голове и твёрдо решил — осталась одна необходимая вещь, и завтра он во что бы то ни стало должен её добыть.
— Ну что, — с лукавой улыбкой протянул Ань Цзыци, — хотите мяса?
— Хочу! Хочу! — Ань Цзыминь подпрыгнул на месте.
С тех пор как брат однажды поймал кролика и устроил им пиршество, в мальчике проснулся зверский аппетит на мясо. Раньше о таком и мечтать не приходилось, а теперь — брат умел добыть его! Можно было просить об этом открыто, не украдкой. Он просто боготворил старшего брата.
Правда, из-за слабого здоровья Ань Цзыци запретили выходить со двора, и охота на дичь стала невозможной. Цзыминь тогда расстроился страшно. Но если это его обожаемый брат — значит, даже без условий он сумеет их создать! Вот и сейчас брат снова поведёт их добывать мясо!
— Опять пойдём? — Ань Цзыцинь заколебалась, переводя взгляд с госпожи Чжао на Ань Цзыци.
Получив от Ань Цзыци одобряющий взгляд, мальчик принялся усиленно клянчить:
— Ну пожааалуйста, сестрица, пойдём, пойдём! Цзыминь так хочет мяса!
Ань Цзыцинь всегда сдавалась перед его лаской.
— Ладно, — вздохнула она. — Но договоримся сразу: много не ловить и часто не ходить! — она упёрла руки в бока, по-взрослому отчитывая братьев.
Оба дружно закивали.
— Мам, я выведу братьев немного прогуляться, — сказала она госпоже Чжао. — Цзыци всё время сидит в доме, ему это вредно.
— Хорошо, — после недолгого раздумья согласилась та. — Но далеко не уходите и в горы не лезьте. У твоего брата слабое здоровье.
Ань Цзыминь тайком забежал в маленькую кухню, прихватил огниво и, сияя, выскочил вслед за братом.
Ушли они недалеко — прямо в большой огород семьи Ань. Обычно за ним ухаживала госпожа Чжао, и чужие туда почти не заглядывали.
Ань Цзыци достал из кармана горсть полновесных, круглых зёрнышек, блестевших жизненной силой. Разумеется, это была его работа — без вмешательства способности так хорошо они бы не выросли. Он вытянул руку с зёрнами перед собой и замер.
Ань Цзыминь и Ань Цзыцинь спрятались в стороне. Вскоре воробьи, кормившиеся в огороде, начали осторожно подпрыгивать ближе. Сначала они разглядывали Ань Цзыци — большого живого человека. Не обнаружив угрозы, птичка вспорхнула и уселась ему на руку, снова всё изучая. Наконец убедившись в безопасности, воробей начал склёвывать одно зёрнышко за другим.
В тот же миг палец Ань Цзыци едва заметно дёрнулся. Воробей беззвучно обмяк в его руке. Он ловко перевернул ладонь, и птичка исчезла в рукаве.
Ань Цзыминь задрожал от восторга. Брат был невероятен! В первый раз, когда тот поймал воробья, Цзыминь смотрел на него как на небожителя и потом долго умолял дать попробовать самому. Он простоял тогда полдня, и ни одна птица не приблизилась. Разочарование было ужасным.
Да и с чего бы у него получилось? Ань Цзыци приманивал воробьёв насыщенными древесной силой зёрнами и обволакивал собственное тело той же энергией, маскируясь под дерево. Для маленьких птиц разницы не было.
Поймав ещё двух, он остановился.
В самый первый раз они принесли добычу и родителям, но Ань Лицзи отчитал их и запретил охотиться на воробьёв — мол, они полезны для урожая.
В итоге тех самых воробьёв всё равно съели они втроём. А позже стали ходить тайком, никому не рассказывая. Для Ань Цзыци всё было просто: если можно есть — значит, это еда. В Апокалипсисе, где он жил прежде, сама возможность поесть уже была счастьем.
Трёх воробьёв ощипали, выпотрошили, натёрли крупной солью и зажарили на огне. Дети ели с таким наслаждением, будто перед ними был пир. Этих крошечных кусочков мяса хватило, чтобы сделать их счастливыми на целый день.
http://bllate.org/book/12874/1243708
