Вдруг — бух!
Глухой, тяжёлый звук разорвал ночную тишину. Что-то с силой ударилось в стекло — так резко, что сердце Юй Цина пропустило удар.
Он наугад потёр глаза, сбросил одеяло и босиком ступил на холодный пол.
Тьма вокруг будто дышала. За окном шёл дождь, и равномерный шум капель странным образом убаюкивал — как будто нечто невидимое шептало: всё хорошо, спи дальше.
Он нащупал выключатель, но не успел нажать — вспышка молнии рассекла небо.
Грохот ударил следом, и в этом резком, неестественном свете Юй Цин успел увидеть то, что прилипло к стеклу.
Глазное яблоко.
Плоское, расплющенное, будто его впечатали в стекло с силой. Белок мутный, изрезанный тёмно-красными прожилками. Кровь стекала по стеклу, цепляясь за него липкими нитями — как живые щупальца, которые пытались не отпустить.
Сквозь эти прожилки он видел радужку — она смотрела прямо на него.
На одно короткое мгновение они встретились взглядом. Его зрачок — и тот, чужой, за стеклом.
Ледяной холод пробежал по спине. Пальцы Юй Цина дёрнулись, глаза расширились. Но свет молнии исчез, и комната вновь погрузилась в вязкий мрак.
Из-за окна донёсся влажный звук — шлеп, будто что-то медленно сползло вниз.
Щёлк — он нажал выключатель.
В тёплом свете комнатной лампы на окне остались лишь две слизистые алые полосы. Глаз, будто не желая того, свалился вниз. Капли густой крови тянулись от него, дёргаясь, словно жили своей жизнью, но вскоре осели. Сгустки, обломки, мясные ошмётки — всё слиплось в одно безжизненное месиво.
Юй Цин поднял взгляд к окну. И замер. Сквозь дождь он увидел их — клоунов.
Они скользили по улицам, быстро, почти бесшумно. Искажённые тела мелькали в потоках дождя, будто растворялись в воздухе. На лицах — уродливые маски с нарисованными улыбками. В руках — ножи.
Они охотились — убивали всех, кого ещё можно было назвать "человеком".
Позади, в гостиной, ожил телевизор. Шипение, треск, будто он поймал чужой сигнал.
Из динамиков доносились обрывки фраз:
…Ш-ш-ш… мэр… новое распоряжение… правила…
Клоуны… могут убивать без ограничений… ш-ш-ш… прячьтесь… ш-ш-ш…Чрезвычайно важно быть откровенным со своими родителями, они…
Хлоп!
Юй Цин непроизвольно дёрнулся. Он слушал, затаив дыхание, но, вещание оборвалось. Шум сигнала исчез.
Он медленно обернулся к двери.
Тёплый свет из гостиной пробивался сквозь щель под дверью спальни, доносился успокаивающий гул маминых ворчаний и папиных возражений. Так звучит дом. Так звучит безопасность.
Юй Цин опустил взгляд, сжимая кулаки всё крепче…
Он осторожно подошёл к двери и прислушался.
— Уже полдень, а Цинцинь всё не встаёт. Может, разбудишь его?
— Да что ты к ребёнку пристал? Пусть поспит подольше, — мягко возразила мать.
— Немного?! Да уже обед давно прошёл! Посмотри, сколько времени! — голос отца стал резче, словно зазвенел.
Юй Цин машинально глянул на часы. Полночь. Ровно ноль-ноль.
А родители… уверены, что сейчас — день.
Горло сжалось, дыхание сбилось. Он сделал глубокий вдох, потом ещё один. И наконец решился. Медленно потянулся к ручке и открыл дверь.
Щёлк.
Стоило ему показаться на пороге, как два взгляда сразу обратились на него. Они сидели за столом и уголки их губ поползли вверх — они улыбались. Слишком широко. Слишком одинаково. Слюна блеснула на губах.
Он заставил себя не отшатнуться.
Скользнув взглядом по ним, стиснув дрогнувшие было пальцы, Юй Цин перевёл глаза на новейший плоский телевизор на стене.
— Пап… — голос сорвался на шёпот. — Почему… ты выключил телевизор?
На миг отец застыл. А потом раздался хруст. Его голова развернулась на 180 градусов под противоестественным углом — лицо оказалось на одном уровне со спиной. Улыбка стала до боли натянутой, глаза сузились — в них светилось нечто ядовитое, голодное.
Так не смотрят отцы на детей. Так змеи смотрят на добычу.
В тот же миг телевизор, который был выключен, вспыхнул и зашипел.
Сквозь рваные помехи прорвались обрывки слов:
…внимание… опас… тревога…!!
Но сигнал оборвался, экран потемнел.
Комнату вновь заполнила тяжёлая, звенящая тишина.
Отец всё ещё смотрел.
Когда заговорил, его голос звучал тихо, мягко, почти ласково:
— Ты же сам видишь. Сигнал сбился, поймал посторонний канал. Нечего там смотреть.
Он наклонил голову набок, и хруст позвонков прозвучал как щелчок замка.
— Хватит спать, — продолжил он. — Приводи себя в порядок и выходи есть.
Юй Цин крепче сжал дверную ручку и не ответил.
Он не отрывал взгляда от отца. Длинные ресницы скрывали тёмные, невысказанные мысли, клубящиеся в его глазах.
Спустя долгое мгновение он наконец кивнул и улыбнулся:
— Хорошо.
С этими словами он отступил на два шага и резко захлопнул дверь.
Бах! — глухо, будто ставил границу между жизнью и чем-то чужим.
Опершись о стену, он выдохнул. Голова лихорадочно работала, собирая обрывки фраз, которые прозвучали из телевизора.
Отец выключил телевизор. Не хотел, чтобы я слышал. Значит… это сообщение — против них.
А если против них — то полезна для меня!
Он резко поднялся, сделал пару шагов и начал рыться в шкафу.
Через несколько секунд достал что-то — короткий металлический блеск мелькнул в темноте — и спрятал под просторную куртку.
Когда он снова открыл дверь, то выглядел испуганным, его эмоции, казалось, вышли из-под контроля, и голос дрожал, сорвавшись с губ:
— Пап…
Под мягким светом отец выглядел уже спокойно, почти привычно.
Увидев, что выражение лица сына становится всё более несчастным, он чуть склонил голову.
На его лице появилась та самая — неестественная, натянутая, как резиновая — маска участия.
Юй Цин сжал губы и шагнул ближе.
— Я… я хотел кое-что сказать…
Он остановился перед отцом и, опустив голову, начал тихо всхлипывать.
Звук получился настолько правдоподобным, что сердце бы дрогнуло у любого родителя.
Мать, услышав это, не выдержала.
Бросила всё, даже не выключив плиту, поспешно сполоснула руки — смыв запёкшиеся на пальцах алые пятна — и подошла к нему.
Её лицо, такое же застывшее и неправдоподобно мягкое, как у отца, дрогнуло в жалкой попытке изобразить сочувствие.
Будто кто-то вылепил эмоции вручную, но не знал, как ими пользоваться.
— Солнышко, что случилось? — голос матери был тих и нежен, наполненный фальшивым теплом. — Не плачь, скажи, в чём дело. Мы же семья, всё решим вместе.
Юй Цин чувствовал, что его "родители" очень его любят: четыре глаза буквально впивались в него, всё внимание было сосредоточено только на нём.
Но по его ладоням катится холодный пот. Пальцы, спрятанные в карманах, непроизвольно сжались.
Он — сирота. У него не было родителей.
http://bllate.org/book/12866/1132491
