Осень всегда кажется очень короткой, октябрь промелькнул в мгновение ока. Земля у школы покрылась опавшими листьями платанов, ветви деревьев оголились, и в конце концов нагрянули холода.
Ли Чишу по‑прежнему целыми днями носил осеннюю школьную форму. Он до самого верха застегивал молнию, и, так как на рукавах и талии она была великовата, другим было невозможно понять, сколько еще одежды надето под ней.
Несколько сотен грелок, которые я просил прислать из Японии, наконец-то оказались у меня на руках вскоре после начала похолодания. Если не считать Ли Чишу, который был рядом, в пределах моей досягаемости, в этом времени было много неудобств. Впрочем, одного факта его присутствия было достаточно, чтобы я смирился с любым дискомфортом, вызванным разницей между будущим и настоящим.
К примеру, чтобы просто увидеть Ли Чишу, я мог полагаться лишь на собственные ноги и ходить пешком. И пока я пробирался сквозь городской поток машин, это долгое ожидание, вызванное невозможностью просто созвониться по видеосвязи, заставляло меня чувствовать, что тоска может быть очень мягкой.
В субботу после обеда, сжимая в руках прихваченную из дома большую хозяйственную сумку и термоконтейнеры, я, как обычно, отправился в школу к Ли Чишу. В сумке лежала сотня грелок, пуховик, свитер и один четырехлапый монстр, который при виде Ли Чишу принимался истошно визжать и скулить.
В прошлые выходные я специально подобрал одежду для Ли Чишу в торговом центре. Она была точно такой же, как на мне, только другого цвета. Выбрав нужные вещи, я попросил консультанта принести размер поменьше, но оказалось, что его нет в наличии. Пришлось ждать неделю, пока не привезли модель, подходящую Ли Чишу.
Как раз к обеду Ли Чишу стоял у входа в главный корпус. С рюкзаком на плечах и небольшой книжкой в руках, он зубрил правила грамматики. И пока заучивал, время от времени с нетерпением поглядывал в сторону школьных ворот. Наконец, заметив меня, он тут же перестал смотреть на слова и замер, не отводя глаз и ожидая, пока я подойду ближе.
Картошка высунул голову из внутреннего отделения сумки, но я тут же засунул его обратно. Ли Чишу потянулся было к щенку, но я, воспользовавшись моментом, ловко вложил ему в руки термоконтейнер:
— Сначала поешь, потом играй с собакой.
Ли Чишу прижал к себе контейнер и с неохотой отвел взгляд от Картошки:
— О.
Чуть пройдя вперед, он снова спросил:
— А что это ты принес?
В Ли Чишу постепенно начало пробуждаться любопытство и желание исследовать внешний мир. А возможно, дело было в том, что мы стали ближе. Но как бы то ни было, еще пару месяцев назад он бы не решился задать подобный вопрос.
Я просто переложил сумку в другую руку и, спрятав ее за спину, слегка ущипнул его за мочку уха:
— Расскажу, когда поешь.
Сегодня аппетит у него был отменный, от основного блюда почти ничего не осталось. Он доел фрукты и выпил злаковый напиток. Собирая контейнеры, я запоминал сегодняшние блюда, думая о том, что после возвращения нужно будет попросить тетушку почаще готовить еду с похожим вкусом.
Ли Чишу с большим энтузиазмом сбегал и вымыл руки, а затем, не говоря ни слова, сразу присел перед сумкой, собираясь вытащить Картошку.
Щенок уже давно забрался передними лапами на край сумки, снова и снова поскуливая, только и дожидаясь момента, когда можно будет прыгнуть в руки Ли Чишу.
Но за секунду до того, как человек и собака слились в объятиях, я поднял сумку и потянул Ли Чишу к выходу из столовой:
— Сначала зайдем в одно место.
В туалете на первом этаже учебного корпуса последняя кабинка представляла собой ровную площадку без унитаза. Поскольку это помещение примыкало к актовому залу, куда в любое время могли нагрянуть с проверкой, туалеты на этом этаже всегда были очень просторными и чистыми, а внутри двадцать четыре часа в сутки горели благовония.
Когда Ли Чишу завели в кабинку, он, все еще ничего не понимая, замер у самой стены, не шевелясь.
— Подойди поближе, — я присел на корточки и поманил его рукой. — Я что, съем тебя?
Ли Чишу медленно приблизился. Я вытащил со дна сумки одну грелку и подбородком указал на край его одежды:
— Задирай.
Ли Чишу коснулся руками края, но не спешил что-то делать дальше.
— Я не прошу тебя задирать полностью, — я подумал, что он снова испугался, что я захочу осмотреть его раны, как в прошлый раз, и с улыбкой добавил. — Только до самого нижнего слоя. Приклею тебе это, — я потряс грелкой в руке.
Ли Чишу все еще сжимал одежду но, с любопытством вытягивая шею, спросил:
— Что это?
— Грелка, — ответил я. — Один раз покажу тебе, как клеить, а вечером сможешь забрать их с собой и пользоваться.
— Это и есть грелка?
— Точно.
Ли Чишу наклонился поближе, выглядя при этом очень заинтересованным:
— У нас в классе тоже есть несколько ребят, которые такие клеят.
Я спросил:
— И ты до сих пор их не видел?
— Я только слышал, как они говорили, что приклеили их, но сам не видел, — Ли Чишу протянул палец, желая потрогать, но, так и не коснувшись, отдернул руку. — Она правда греет?
— Греет или нет — поймешь, когда приклеим, — я оторвал бумажный слой с липкой стороны и жестом показал ему подвернуть одежду. — Давай.
Он помедлил секунду, а затем опустил голову и начал медленно, слой за слоем, задирать края одежды.
Только тогда я понял, почему он так долго не решался этого сделать.
Способ, которым Ли Чишу сопротивлялся зиме, был крайне грубым. Для защиты от холода он просто натягивал на себя все теплое, что только мог придумать. Под зимней школьной курткой был покрытый катышками свитер, который сел после многочисленных стирок. Из-за того, что его носили так много лет, он давно потерял былую форму, а вязаные петли, то большие, то маленькие, были распределены неравномерно. Под свитером был вязаный жилет, самая нижняя пуговица которого отсутствовала, обнажая еще один слой — ткань защитного зеленого цвета. Это была одежда его отца, которую Ли Чишу летом использовал как пижаму. Позже ту «пижаму» заменила другая, которую я ему подарил, так что эту он стал носить зимой в качестве нательного белья.
Последним слоем была летняя школьная форма. Ли Чишу поднял все эти многочисленные слои одежды и терпеливо ждал, пока я приклею грелку к его летней форме.
Выражение его лица не выдавало ничего необычного. Должно быть, Ли Чишу не хотел задирать одежду лишь потому, что считал это утомительным делом. Я, разумеется, тоже не подал виду, что что-то не так. Вот только когда я опустил голову и потянулся за второй грелкой, то чуть не выронил ее, а подцепить и оторвать бумажный слой мне тоже удалось не с первой попытки.
Все верно, за это короткое время я научился неплохо о нем заботиться, а он каждый день смотрел на меня таким сияющим взглядом, что я почти забыл. Это ведь тот самый Ли Чишу, которого с семи лет никто не учил, как одеваться и как есть.
— Вот и все, — я шмыгнул носом. — Повернись, приклею еще одну.
Когда грелки оказались на месте, Ли Чишу опустил одежду и, склонив голову, посмотрел на свой живот, а потом извернулся, чтобы взглянуть на спину, и пробормотал:
— Ничего не чувствую.
— Подожди немного, — я повернулся, достал из сумки пуховик, встал и встряхнул его. — Снимай одежду.
— А?
— Снимай, — сказал я. — Оставь только самый нижний слой, все остальное снимай.
Ли Чишу послушно сделал все, как я просил.
На крючке в стене уже висел его рюкзак, и те несколько слоев одежды, которые он снял, там просто не помещались. Я взял их, а затем протянул ему пуховик:
— Примерь-ка вот это.
Первым делом Ли Чишу пробежался глазами по бирке на непонятном ему немецком языке, затем встретился со мной взглядом и, поджав губы, схватив пуховик и надел его.
— Неплохо, — сложив стопку вещей, которые висели у меня на сгибе локтя, я убрал их в сумку. Подойдя ближе, я застегнул на Ли Чишу молнию. — В такой одежде будет теплее всего, если одевать под низ обычную футболку. Чем больше слоев, тем холоднее будет, понял?
Не знаю, услышал ли он меня.
Держа пальцы на замке молнии, Ли Чишу ненадолго задумался. Он хотел снять пуховик, но не решался, пытаясь понять мою реакцию:
— На самом деле… Раз есть грелки, мне совсем не холодно…
Я притворился, что не понимаю:
— Да неужели?
Ли Чишу кивнул.
Стоит мне продолжить в том же духе, как Ли Чишу тут же ловко стянет этот пуховик и снова, слой за слоем, наденет свои старые свитера.
Разве я мог дать ему такой шанс?
— Но этот пуховик мне дали в подарок за покупку в магазине. Купи один — получи второй в подарок, а других размеров не было, — я потянулся к сумке, вытащил из отделения Картошку, и всучил его в руки Ли Чишу. Ложь и небылицы уже давно давались мне с легкостью. — Размер остался только твой, и ни я, ни отец в него просто не влезем. Бирки уже срезаны, деньги уплачены. Вернуть пуховик в магазин — значит просто подарить им деньги. А если ты не будешь его носить, то он больше никому не подойдет.
Я снял рюкзак Ли Чишу и закинул себе на плечо:
— Если уж совсем никак, можешь вытащить из пуховика гусиный пух и вернуть его обратно гусю.
Ли Чишу не сдержался и улыбнулся, выходя из туалета вслед за мной. Прижимая к себе Картошку, он шаг за шагом следовал за мной по пятам и затем тихо окликнул:
— Шэнь Баошань.
— Что такое?
Он помолчал какое-то время, а затем подошел, приподнял голову и посмотрел на меня:
— Я знаю. Все, что ты мне даешь… на самом деле все совсем не так, как ты говоришь.
Я опустил взгляд и слегка улыбнулся.
Он, будто опасаясь, что я выдумаю новые отговорки, чтобы запутать его, поспешил продолжить.
Всякий раз, когда Ли Чишу говорил о чем-то важном и серьезном, его речь становилась медленной, и он чуть заикался, словно каждое слово весило больше тысячи цзиней.
— Я знаю, ты… ты хочешь позаботиться о моих чувствах. Я понимаю, что ты стараешься сделать все тактично, чтобы не задеть меня. Но… но ты можешь мне доверять.
Чтобы произнести подобные слова, ему потребовалось немало мужества. Ли Чишу сделал паузу и только потом продолжил:
— На самом деле, мое самолюбие не такое уж хрупкое. Ты можешь говорить открыто и прямо, я не буду остро реагировать и не стану отказываться. Все, что мне необходимо и что ты мне даешь… Я запомню каждую мелочь. А позже… Постепенно, со временем… Так же, как ты заботишься обо мне, я буду возвращать тебе все тем способом, которым ты пожелаешь.
— Ли Чишу, — я остановился и слегка наклонился к нему. — Одних слов мало, так не годится.
— Этого не случится, — сказал он. — Я…
— А давай-ка составим расписку, — прервал я его.
Ли Чишу опешил:
— А?
— Расписку, — повторил я. — И пусть там будет написано так: «Настоящим Ли Чишу обещает, что все, подаренное ему Шэнь Баошанем, в будущем может быть востребовано обратно любым способом, кроме денежного. Например, обязательством беспрекословно выполнить одну его просьбу».
Но Ли Чишу замешкался и деликатно уточнил:
— Убийство, поджог…
— …За исключением нарушения закона и порядка! — я досадовал, что железо никак не хочет становиться сталью. — Так пойдет?
— Ага! — на этот раз он ответил быстро. — Я напишу ее, как вернусь, и завтра отдам тебе.
— Так не пойдет.
— А?
— Пиши сейчас, — я опустил рюкзак. — Доставай бумагу, ручку и пиши прямо сейчас.
— …
Когда Ли Чишу написал расписку, я взял ее в руки и стал вертеть то туда, то сюда, рассматривая на фоне заходящего вдали солнца. Прямо так, как люди в фильмах проверяют подлинность купюр. Убедившись, что обещание написано черным по белому и никуда не исчезнет, я с довольным видом спрятал расписку в карман.
Ли Чишу замялся, явно желая что-то сказать:
— Шэнь Баошань?
— Говори.
— Ты ведь… уже давно придумал, что я должен сделать? — он снова и снова гладил Картошку по голове, едва не доведя рыжую шерсть на макушке бедного пса до зеркального блеска. — Поэтому и заставил меня написать это.
— Нет, — ответил я. — Я еще должен не спеша обдумать, что же такое тебе нужно будет сделать, чтобы я смог окупить свои вложения.
Ли Чишу с улыбкой заметил:
— Столько вещей… Каким же должно быть это дело, чтобы его хватило?
— Огромным, — я с важным видом приблизился к нему и, выдержав театральную паузу для пущей таинственности, произнес. — Например… жить хорошо.
Ли Чишу внезапно рассмеялся:
— Что же это за дело «жить хорошо»?
— А с чего бы это не считалось делом, — я отвел взгляд, посмотрев на закатное солнце. Глядя на лучи света, я вдруг почувствовал резь в глазах. — «Жить хорошо» — это дело первостепенной важности, — я натянул улыбку. — Ли Чишу, прожить так один день — это не значит жить хорошо. Ты должен всю жизнь быть рядом со мной, вместе одеваться и вместе есть. Только тогда ты не нарушишь своего слова.
16 ноября, ясно
Как холодно. Даже два свитера уже не спасают.
Но если надеть ватник сейчас, то что делать, когда станет еще холоднее?
Попробую продержаться еще недели две.
16 ноября, ясно
Кажется Картошка подрос, он уже почти не помещается у меня на руках.
Шэнь Баошань принес мне много грелок и сказал использовать их, если ночью станет холодно. Такая маленькая штучка, а приклеишь — и все тело согревается.
Еще он принес мне пуховик. Если надеть его прямо на футболку, то совсем не холодно. Не знаю, из чего он сделан, но Шэнь Баошань сказал, что это гусиный пух. Неужели в позапрошлом году его пуховик был таким же? Удивительно, мне было холодно, сколько бы слоев я ни надевал, а оказывается, достаточно одной тонкой вещи.
Еще Шэнь Баошань заставил меня написать расписку. Неужели одной просьбы правда достаточно? Готовить еду, варить кофе и смотреть на полярное сияние — это уже три дела. Он мог попросить меня написать множество вещей, на самом деле я бы согласился на сколько угодно. Но он, кажется, не верит моим словам.
Сейчас говорить ему про «много дел» бесполезно, напишу-ка я ему потом новую расписку. Напишу про сто дел.
http://bllate.org/book/12836/1706039
