Рано утром в воскресенье я пришел в двадцать пятый класс, но никого там не застал.
К удивлению, Ли Чишу не оказалось на месте. Согласно его привычкам, даже при подъеме в семь утра он считал, что смог поспать подольше. И то, что в девять его все еще не было видно, казалось поистине странным.
Трубку он тоже не брал, поэтому я побежал в мужское общежитие, номер которого он когда-то при мне упоминал. Поднявшись на третий этаж, я нашел комнату, в которой живет Ли Чишу. Дверь была приоткрыта, и я дважды постучал, но ответа не было.
В этом крыле мужского общежития комнаты были рассчитаны на восемь человек. Ли Чишу рассказывал, что спит на нижнем ярусе самой первой кровати, прямо у входа. Когда он говорил о своей жизни в общежитии, то часто шутил:
— Стоило ребятам зайти в комнату, они постоянно усаживались на мою кровать. Из-за этого мне часто приходилось стирать одеяло.
Я тогда ответил ему:
— Ты мог просто попросить их встать.
Но Ли Чишу снова за них заступился:
— Но они сидели на моей кровати и болтали, это тоже довольно интересно.
Казалось, он был способен вечно прощать и терпеть любые обиды, которые наносил ему этот мир. Когда случалось что-то плохое, Ли Чишу всегда находил способ посмотреть на это с хорошей стороны. Но какими бы многочисленными не были способы утешить самого себя, обязательно наступит момент, когда силы истощатся. К сожалению, за всю жизнь на долю Ли Чишу выпало слишком мало хорошего. Раз за разом утешая себя, он оказался загнал в тупик[1], будучи уже неспособным придумать, как же ему прожить эту жизнь, чтобы стало хоть чуточку легче.
[1] 死胡同 [sǐhútòng] - букв. глухой переулок, тупик; перен. безвыходное положение, тупик.
Я осторожно толкнул дверь и вошел. Слева от входа, на столе, я заметил вымытый до блеска контейнер для еды и лежащую рядом с тетрадями термосумку. Под кроватью Ли Чишу были аккуратно расставлены шлепанцы, тапочки и кеды. У изголовья висела не до конца высохшая школьная форма, а простыни были настолько белыми, что узор на них почти выцвел. На самой кровати образовался неподвижный бугорок — он все еще спал, свернувшись калачиком под одеялом.
В комнате больше никого не было. Я опустился на корточки перед кроватью Ли Чишу и почувствовал тот самый знакомый слабый аромат мыла, исходящий от его тела. Такой простой и чистый запах. Так пахли и его простыни, и его одежда.
Ли Чишу спал очень крепко. Одеяло было натянуто высоко, закрывая уши так, что лица почти не было видно.
Я забеспокоился, не заболел ли он, и приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Однако температура оказалась в норме.
Затем веки Ли Чишу дрогнули, и он, пребывая в полусне, открыл глаза и встретился со мной взглядом.
Я слегка склонил голову набок:
— Сяобао[2], пора вставать.
[2] 小宝 [xiǎobǎo] - малыш, маленькое сокровище, малютка.
Сяобао. Только увидев, как он свернулся под одеялом, я мгновенно вспомнил, что у Ли Чишу было и другое имя — Сяобао.
В сентябре, перед смертью, когда лето переходило в осень, он перенес тяжелую форму гриппа. И прямо как в эту пору: оденешься тепло — кажется жарко, оденешься легко — боишься замерзнуть.
Ли Чишу несколько дней подряд время от времени лихорадило, но он наотрез отказывался идти в больницу и не позволял мне вызвать семейного врача. В то время он уже начал избегать любых контактов с посторонними, поэтому просто сам принимал лекарства, то и дело пропуская, и целыми днями прятался в темноте, забываясь тяжелым сном.
Я срочно поспешил домой из командировки. В помещении было жарко, словно в пароварке, но Ли Чишу все равно был закутан так, будто он цзунцзы[3]. Я откинул одеяло и коснулся его раскаленного тела — он был весь в холодном поту.
[3] 粽子 [zòngzi] - цзунцзы (кушанье из клейкого риса с разнообразными начинками в тростниковых или др. листьях)
Ли Чишу не хотел включать кондиционер, говоря, что от него становится дискомфортно в носу и горле. Но и несколько включенных домашних напольных вентиляторов были бесполезны: если поставить далеко — нет толку, а если близко — мне казалось, что поток воздуха дул на него слишком сильно.
Я попросил своего друга из больницы приготовить несколько флаконов с лекарством для внутривенных инфузий. Набравшись смелости, я «поднял копье и ринулся в бой», наспех обучившись тому, как вводить иглу. Я истыкал собственную руку плотным рядом проколов и, только убедившись, что достаточно натренировался, взял лекарство и, вернувшись, сам поставил капельницу Ли Чишу.
Только после трех маленьких флаконов у него наконец-то спал жар.
Ли Чишу очнулся в тот момент, когда я обмахивал его стопкой тонких листов для чертежей, пытаясь немного охладить, и одновременно следил за капельницей, выжидая время для смены флакона.
Взгляд Ли Чишу очень внимательно блуждал по моему лицу, словно знал, что впереди осталось совсем немного времени, и потому он никак не мог насмотреться. Затем он вздохнул:
— Почему я вечно доставляю тебе хлопоты?
— Раз понимаешь, что это хлопотно, то уже хорошо, — я строго уставился на него. — Послушно капайся и скорее поправляйся. А как выздоровеешь — посмотришь, как я с тобой разделаюсь.
Ли Чишу, опустив глаза, слабо улыбнулся. Его взгляд скользнул по стопке листов для чертежей, которыми я его обмахивал.
— В детстве мама тоже так меня баюкала, — внезапно заговорил он, но его голос звучал так тихо и хрипло, словно эти слова слишком долго были для Ли Чишу чужими. — Дома жалели денег на покупку вентилятора, а стояла жара. От духоты я без перерыва плакал у нее на руках. Тогда она одной рукой обнимала меня, а в другой держала веер и обмахивала, напевая, чтобы убаюкать: «Сяобао, будь умницей, засыпай поскорее».
Он приподнял свою руку с капельницей, худую, словно щепка:
— Прямо как ты сейчас, даже положение одинаковое.
— Сяобао? — я наклонился ближе, поддразнивая его. — Ли Чишу еще и Сяобао зовут?
— Звали когда-то, — спокойным тоном признал он, устремив взгляд в потолок, мысленно возвращаясь в далекое прошлое. — Когда я был совсем маленьким, гэгэ с нижнего этажа подарил мне свой старый велосипед. Мама с папой учили меня кататься на нем на площадке во дворе. Они бежали впереди, а я ехал сзади и боялся так сильно, что громко плакал. Тогда мама оборачивалась, хлопала в ладоши и говорила: «Сяобао, не бойся, мама здесь, догоняй маму».
Я слушал молча. Редко случалось, чтобы он за один день рассказывал так много, поэтому я подтолкнул его продолжать:
— А еще?
— Еще... — Ли Чишу изо всех сил старался вспомнить, а его слова словно пылинки парили в этом пустом доме. — И еще, когда я только пошел в детский сад… Я рано пошел туда, а родители еще не уехали в другой город на заработки. Каждое утро, когда меня провожали в сад, я не хотел вставать. Тогда мама шептала мне на ухо: «Сяобао, пора вставать». Шэнь Баошань, — он вдруг позвал меня, но тут же отвернулся, глядя в темную-притемную гардеробную. Он впервые заговорил таким тихим и гнусавым голосом, который был не в силах подавить. — Я немного скучаю по маме.
Я опешил и с усилием сдержал слезы. Схватив Ли Чишу за руку, я с улыбкой произнес:
— Тогда считай меня мамой.
Он ничего не ответил.
А затем, до конца своей жизни Ли Чишу ни разу не услышал, чтобы кто-то называл его Сяобао.
Через два дня после выздоровления он спрыгнул вниз.
Ли Чишу не дал мне шанса еще хоть раз назвать его Сяобао.
Воспользовавшись его сонным состоянием, я позвал Ли Чишу еще раз, но, очевидно, он меня не расслышал. Несколько секунд он смотрел на меня затуманенным взглядом, а затем вдруг широко распахнул глаза и сел:
— Шэнь Баошань?
— Это я, — я все еще сидел на корточках, положив скрещенные руки на колени. Подняв голову, я взглянул на него. — Ли Чишу, почему ты все еще валяешься в постели?
— Я...
Ли Чишу вытянул шею и посмотрел в окно. С изумлением он полез под подушку за своим мобильником. Стоило нажать на экран, как тут же высветились мои пропущенные вызовы, а часы показывали, что уже половина десятого.
— У меня на телефоне стоял беззвучный режим, я не слышал, — он сначала извинился передо мной, а затем, опустив голову, с досадой пробормотал. — Почему же я даже будильник не услышал...
Я указал на него пальцем:
— Что ты делал прошлой ночью? Честно признавайся.
Ли Чишу медленно поднял голову:
— Я ничего не делал.
— Тогда почему сегодня проснулся так поздно?
Ли Чишу замолчал.
Я бросил на него взгляд, а затем меня осенило:
— Ли Чишу... неужели ты... всю прошлую ночь не мог заснуть?
Ли Чишу продолжал прикидываться немым.
Я подался корпусом вперед, ухватился за железную перекладину кровати и присел рядом с ним, специально опустив голову и заглядывая ему прямо в глаза:
— Почему ты не мог уснуть прошлой ночью?
Ли Чишу невозмутимо отодвинулся в сторону.
— Неужели это из-за того, что я...
Прежде чем я успел договорить, Ли Чишу откинул одеяло и проворно слез с кровати с другой стороны, тут же побежав в туалет:
— Я пошел чистить зубы.
Я тихонько хмыкнул, неодобрительно поджав губы. Затем я встал и не спеша принялся складывать его одеяло.
Закончив с уборкой постели, я забрал контейнер, а Ли Чишу как раз вышел, завершив приводить себя в порядок.
Я встал за дверью и сказал ему:
— Переодевайся и пойдем есть в столовую.
Изначально я полагал, что Ли Чишу уже давно как следует поел, поэтому взял с собой еды только на один прием. Все произошло слишком внезапно: я и не предполагал, что из-за пары моих признаний этот человек всю ночь не сомкнет глаз. В итоге я решил просто притащить его в столовую на ранний обед.
Судя по всему, Ли Чишу проголодался. Он приложил карточку и оплатил две порции еды. Пододвинув одну порцию ко мне, он молча опустил голову и принялся есть.
… Ел он уж слишком сосредоточенно.
Я скрестил руки на груди и холодно взглянул на него:
— Ли Чишу, ты чего так нервничаешь?
Ли Чишу перестал жевать, едва не поперхнувшись. Я подвинул ему суп, и он, запрокинув голову, осушил миску до дна.
— Разве? — Ли Чишу поставил миску и принялся за другие блюда, упорно избегая моего взгляда. — Я вовсе не нервничаю.
— Тогда хоть овощи съешь, — сказал я. — Почему ты питаешься только рисом?
— ...
Ну просто отлично.
Все точь-в-точь как в университете, когда он впервые пригласил меня пообедать.
Я взял его термокружку и налил в крышку кипяток, после чего отставил ее остывать в сторону. Затем я взял палочки и аккуратно выбрал и вытащил из еды весь имбирь и сычуаньский перец. После этого я переложил в его миску кусочки говядины:
— В следующую субботу у выпускных классов не будет уроков. В пятницу после обеда уже начнутся выходные, ты в курсе?
Ли Чишу молча взял нарезанную соломкой говядину, смешал с рисом и съел:
— Правда? Почему?
Я пододвинул к себе термоконтейнер с приготовленной тетушкой рыбой и неторопливо принялся вынимать из нее кости:
— Ученики средней школы и выпускные классы вместе проводят «Кулинарный фестиваль». Школа ведь специально организовала это для выпускников.
Первая средняя школа — учебное заведение, где царит гуманное отношение к ученикам. Даже в выпускном классе учебная часть гарантирует студентам по два урока физкультуры в неделю, чтобы предотвратить сильное давление и дать возможность выплеснуть эмоции. У выпускников в учебном году было два семестра, и в первом проходит совместный со средней школой Кулинарный фестиваль, а во втором — специальная весенняя экскурсия.
— О... — Ли Чишу задумался, а когда до него дошло, спросил: — Ты пойдешь?
Я задал встречный вопрос:
— А ты не пойдешь?
Он подцепил палочками отложенную мной в сторону соломку имбиря и, положив в миску, съел:
— У меня на следующей неделе довольно много домашних заданий.
— Но я хочу пойти, — я с помощью палочек окунул рыбное филе в жирный бульон, а затем положил ему поверх риса. — Пойду, чтобы спеть тебе песню. Какую песню ты любишь слушать?
— Спеть? — Ли Чишу наконец поднял голову от тарелки и посмотрел на меня. — У меня не...
— Тогда я выберу сам, — я приблизился к его лицу. — Слушаешь Чжоу Цзелуня?
— Чжоу Цзелунь?
Я с улыбкой напел ему пару строк:
— Давным-давно жил тот, кто любил тебя очень долго...
Ли Чишу опустил голову, и кусочек за кусочком откусывая рыбное филе, как бы невзначай спросил:
— Как называется эта песня?
— Эта песня называется — «Песня, спетая для Ли Чишу».
— ... — Ли Чишу посмотрел на меня, совершенно потеряв дар речи.
— Ну ладно, когда я ее спою, тогда и узнаешь.
Я начал поливать медом нарезанную питахайю:
— Давай пойдем.
Ли Чишу молчал.
— Ли Чишу, ну пойдем!
— …
— Ну пойдем.
В итоге Ли Чишу согласился пойти.
— Тогда не забудь, — строго наставлял я его вечером, перед уходом домой. — В пятницу жди меня у бассейна.
***
16 октября, ясно
Сегодня встретился на лестничном пролете с Шэнь Баошанем. Похоже, он собирался играть в баскетбол и не заметил меня.
А может, заметил, просто он меня не знает.
***
16 октября, ясно
Как ни странно, но сегодня я умудрился уснуть только около шести утра, и Шэнь Баошань это заметил.
За обедом он напел мне песню, и мне показалось, что она очень красивая, но Шэнь Баошань не сказал названия. Придется на следующей неделе составить ему компанию на Кулинарном фестивале, чтобы послушать, как он ее поет.
Наверное, любая песня в исполнении Шэнь Баошаня звучит очень красиво.
Под утро мне приснилась мама.
А проснувшись, я услышал, как Шэнь Баошань называет меня Сяобао. Должно быть, я еще не до конца проснулся и не смог отличить сновидение от Шэнь Баошаня.
http://bllate.org/book/12836/1643350
