В этот момент все озарилось, и золотистый, яркий солнечный луч пробился сквозь густую листву, образовав священный, чистый поток света. Словно по точному расчету он упал на Шэнь Цзяньцина, очертив его фигуру золотой каймой.
Я нерешительно сказал:
— Если у тебя возникли какие-то проблемы, то можешь поделиться со мной. Мы друзья и я не скажу другим, не волнуйся.
Шэнь Цзяньцин приблизился ко мне. Он покусывал нижнюю губу, непроизвольно обнажая белоснежные зубы, при этом выглядя словно бездомный и вдоволь нахлебавшийся обид бродячий пес.
Но если он и был бродячим псом, то, несомненно, очень красивым.
Шэнь Цзяньцин тихо вздохнул и, помолчав некоторое время, наконец сказал:
— Ее зовут Вань Ин, и она внучка вождя.
И действительно, тот старик оказался здешним вождем.
— У нас никто не смеет ослушаться его воли. Вождь — это правитель и Бог этого маленького мира.
Это просто смешно!
Ведь сейчас мы живем в свободном обществе, как они все еще могут придерживаться столь консервативных взглядов и следовать за этим местным самодуром?
— Они обижали тебя? — с беспокойством спросил я, схватив Шэнь Цзяньцина за плечи.
Молодой человек был выше меня на целую голову и, хоть его фигура была стройной и хрупкой, эта оберегающая поза далась мне с трудом.
«Было бы хорошо, окажись Шэнь Цзяньцин хоть чуточку ниже», — внезапно подумал я.
Шэнь Цзяньцин опустил голову и медленно покачал ею, но затем, спустя некоторое время, кивнул.
Разве он не выглядит точь-в-точь как ребенок, над которым издевались? Тем, кто чувствует себя обиженным, но боится рассказать о случившемся?
Я утвердился в своих подозрениях и сказал:
— Не бойся. Сейчас во внешнем мире правовое общество и нет никого, кто мог бы безнаказанно контролировать твою волю. Если они снова посмеют издеваться над тобой, мы точно не будем сидеть сложа руки[1]!
[1] 袖手旁观 [xiùshǒu pángguān] — букв. спрятав руки в рукава, смотреть со стороны; быть безучастным зрителем (посторонним наблюдателем), наблюдать со стороны, оставаться в стороне.
Услышав мои слова, Шэнь Цзяньцин посмотрел на меня своими невинными, искренними и полными надежд глазами, и спросил:
— Правда? Неужели во внешнем мире все действительно так?
Я твердо кивнул.
— Ли Юйцзэ, ты правда позаботишься обо мне? Всегда будешь помогать?
— Конечно!
Услышав мои заверения, Шэнь Цзяньцин наконец-то открыл душу:
— Мы с Вань Ин… можно сказать росли вместе[2] и дружили, но примерно с шестнадцати лет она начала преследовать меня. Она внучка вождя, а я… Я всего лишь человек, оставшийся без родителей. Чтобы избежать ее внимания, я был вынужден перебраться в лес и жить в одиночестве. Но в последнее время Вань Ин становится все навязчивее, и вождь тоже оказывает давление. Я действительно уже едва могу свободно дышать.
[2] 青梅竹马 [qīng méi zhú mǎ] — зеленые сливы и бамбуковые лошадки (детские игры, также обр. о детской непосредственности и чистоте, о дружбе с детства; о влюбленных, которые дружили с детства).
Так вот как все обстоит.
Действительно, потеря родителей тотчас лишила его поддержки. Тогда чем подобное поведение отличается от попыток принудить к браку или похищения невест? В конце концов, Шэнь Цзяньцин был просто молодым человеком, который первую половину своей жизни провел в этом крохотном, замкнутом мирке. Его помыслы простые и чистые, так как же он смог бы перехитрить их?
Чем больше я размышлял об этом, тем сильнее сочувствовал, а вместе с этим мое настроение становилось все мрачнее. Атмосфера между ними и раньше была странной, ведь Шэнь Цзяньцин был таким хорошим, добросердечным человеком, но к девушке относился с неприязнью[3], поэтому я сразу догадался, что тут дело нечисто.
[3] 眉不是眉，眼不是眼 — букв. «брови не брови, глаза не глаза». Обычно о крайне недовольном, придирчивом выражении лица или открытой неприязни к кому-либо.
— Ты не переживай, — я неуклюже утешил Шэнь Цзяньцина. На самом деле подобное я встречал только в сериалах, как бы я мог столкнуться с этим в реальной жизни?
— Я очень боюсь. У меня никогда не было кого-то, кто предложил бы мне помощь…
К концу фразы голос Шэнь Цзяньцина практически сорвался на плач. Возможно из-за того, что обида, так долго копившаяся в его сердце, наконец-то вырвалась наружу, а может он просто не желал показывать, в каком жалком состоянии находится, но внезапно Шэнь Цзяньцин поднял руки и обнял меня. Он уткнулся лицом мне в плечо, лишая возможности взглянуть на него.
Шэнь Цзяньцин приложил немалую силу, словно цеплялся за последнюю соломинку, спасая свою жизнь. Я и не подозревал, что в его, на первый взгляд стройном и хрупком теле, скрывается такая сила. Его руки напоминали клещи, сжимающие меня до боли, не дающие и шанса вырваться.
Но я не стал сопротивляться. Если бы в такой момент я отказал ему в объятии, которым он словно молил о помощи, то оказался бы просто чудовищем.
А еще я не очень хорошо умею утешать людей, поэтому лишь слегка приподнял руку и похлопал молодого человека по спине, предлагая самое простое утешение. Он так крепко зажал другую мою руку, что я не мог ею пошевелить. Некоторое время мы просто стояли в тишине, ни один из нас больше не произносил ни слова.
В лесу было тихо и безмятежно, не раздавалось даже пения птиц. Голова Шэнь Цзяньцина покоилась на моем плече, и я чувствовал, как оно постепенно пропитывается теплом и влагой от его невидимых слез. У своего уха я уловил сдавленное, прерывистое, тяжелое дыхание, словно он пытался сдержаться. И хоть я не видел лица молодого человека, но понимал — он ни за что не позволит мне увидеть его слезы.
Ах, он так молод, что даже боится громко плакать.
И правда жаль.
Я все больше сочувствовал ему:
— Ты не хочешь уйти с нами? Покинуть это место?
Шэнь Цзяньцин покачал головой, а его щека потерлась о мою шею — тепло и немного щекотно.
Вместе с этим и в моем сердце возникло странное, щекочущее чувство, словно что-то тихонько пыталось прорасти. Это было трудно игнорировать, но и невозможно описать.
— Я не могу уйти отсюда. Гора Шиди — это место, которое я не смогу покинуть до конца своих дней.
Я вздохнул, но не стал больше его уговаривать. На самом деле, едва те слова слетели с моих губ, я сразу понял, что предложение было совершенно неуместным. Если такой человек как Шэнь Цзяньцин, появится в обществе… Без документов, без какой-либо информации, без связи с внешним миром… он вряд ли сможет выжить, даже не сможет найти работу. Какое-то время я мог бы помогать ему, но я никак не готов взять на себя ответственность за всю его жизнь.
Я поднял взгляд и вдруг увидел, что-то самое алое насекомое забралось на дерево, стоящее передо мной, и неподвижно замерло напротив наших лиц.
Оно было полностью красным, с четырьмя тонкими лапками, а на спинке я заметил естественный узор. Насекомое выглядело одновременно чарующим и крайне опасным.
Мои познания в биологии были довольно посредственны, и я никогда прежде не встречал подобных насекомых. Я боялся, что оно может прыгнуть на нас, и даже если оно не ядовито, то волдыри от укусов вряд ли будут приятны.
Я не осмелился прикоснуться к нему рукой, поэтому просто сказал:
— Шэнь Цзяньцин, здесь какое-то насекомое… давай отойдем туда.
Молодой человек наконец-то поднял голову с моего плеча. Дорожки от слез на его лице должно быть высохли, но глаза были покрасневшими, и выглядел он довольно жалко.
Как ни странно, но стоило Шэнь Цзяньцину лишь мельком взглянуть, как вдруг то насекомое неохотно задвигало своими четырьмя лапками и, спрыгнув со ствола дерева, скрылось в густом слое опавшей листвы.
— Ничего страшного, насекомые здесь — обычное дело.
Я сказал:
— Не пора ли спускаться с горы? Цю Лу и Сяо Вэнь точно будут волноваться, если не найдут нас.
Раз Шэнь Цзяньцин находился в таком состоянии, у меня тоже пропало всякое желание продолжать подъем.
Молодой человек поправил свою одежду и украшения для волос и, широко раскрыв глаза, словно кролик, смущенно спросил:
— Я выставил себя на посмешище. Ты… Ты ведь не посчитаешь меня надоедливым, я тебя не утомил?
— С чего ты это взял?! У каждого порой случаются трудности, так почему из-за этого я должен испытывать к тебе неприязнь?
Только после этих слов Шэнь Цзяньцин удовлетворенно улыбнулся, вот только его голос оставался глухим:
— Спасибо. И пусть ты ничем не можешь мне помочь, я все равно очень благодарен.
Я не мог ни забрать его отсюда, ни взять на себя ответственность за его жизнь, как и не мог остановить то давление, которому подвергался Шэнь Цзяньцин от местных жителей. По сути, он не сказал ни слова неправды, но у меня на душе остался горький осадок.
— Может, тебе что-то нужно? Если я смогу, то обязательно помогу! — я лишь мог дать ему устное обещание.
— Я сейчас не знаю. Но когда придумаю, ты ни в коем случае не должен забыть слова, которые сказал мне сегодня, — ответил Шэнь Цзяньцин.
Я решил, что он просто не чувствует себя в безопасности.
Шэнь Цзяньцин так сильно помог нам, что я, конечно же, не мог отказаться.
Спуск с горы оказался гораздо более трудным и опасным, чем подъем. Ступени были крутыми, а некоторые каменные плиты оказались неустойчивыми, и пусть они были закреплены в почве, но постоянно шатались. Эта горная тропа даже не имела перил, из-за чего я спускался дрожа от страха, а икроножные мышцы очень быстро заболели так сильно, что стало невмоготу.
Зато Шэнь Цзяньцин выглядел спокойным и непоколебимым. Очевидно, что этот путь уже давно был ему привычен.
Ну в самом деле, он даже рисковал забираться на ту опасную подвесную лестницу на скале, так что эта горная тропа и подавно для него была обычным пустяком.
Подумав о той лестнице из стальных тросов на скале, я вдруг осознал, что это единственный известный нам способ покинуть эту деревню мяо. Но если местные жители никогда не оставляли это место, то по сути, и та лестница была им не нужна. Однако Шэнь Цзяньцина мы встретили в деревне народа мяо Дунцзян.
Я невольно спросил:
— Шэнь Цзяньцин, я вдруг вспомнил. Наша первая встреча произошла в деревне Дунцзян, но ведь вы никогда не покидаете эту низину, тогда кто же сделал ту лестницу?
Шэнь Цзяньцин тихо ответил:
— Ее смастерили не жители деревни. Ее сделал мой отец.
Я опешил:
— Твой отец? Разве твой отец… не был из деревни Шиди?
Я снова вспомнил ту самую алую шелковую ленту, развевающуюся на каменном арочном мосту, с аккуратно вышитым иероглифом «Шэнь».
Шэнь Цзяньцин долго молчал, прежде чем сказать:
— Мой отец был человеком извне. По случайному стечению обстоятельств он забрел в деревню Шиди, прямо как вы. А потом он полюбил мою мать и долгое время оставался здесь. Вот только позже он очень серьезно заболел и, пролежав в постели несколько лет, умер. А я всегда был любопытен, поэтому по ночам взбирался по металлическим тросам и выбирался наружу, а обратно возвращался еще до рассвета. Жители деревни об этом не знают.
— Китайскому языку тебя отец учил?
— Да, он немного обучал меня, но потом, когда заболел, я его почти не видел. Я многому научился, пока находился снаружи и слушал, как говорят чужаки.
Странно, если его отец заболел и просто оказался прикован к постели, тогда почему Шэнь Цзяньцин не мог с ним часто видеться? Эх, но возможно, у него была болезнь, при которой необходимо избегать ветра и холода. Я решил, что лучше сменить тему, чтобы не бередить его душевные раны.
— Тогда ты очень умный, учить китайский совсем непросто.
Шэнь Цзяньцин тихонько усмехнулся и сказал:
— На самом деле, в душе я очень благодарен моему отцу.
— Он подарил тебе жизнь, конечно ты должен быть благодарен.
— Нет, — Шэнь Цзяньцин ни секунды не колебался, решительно опровергнув мои слова. — Я благодарен ему только за то, что он оставил эти металлические тросы.
— Чтобы ты мог исследовать мир снаружи?
— Чтобы я мог встретить тебя, — серьезно произнес Шэнь Цзяньцин.
Мое сердце непроизвольно пару раз подпрыгнуло, а от внезапно сбившегося ритма перехватило дыхание. В груди все словно сжалось.
Если бы Шэнь Цзяньцин был девушкой, его слова прозвучали бы как признание в любви.
Я слышал много признаний и видел множество красивых людей, но ничто не заставляло меня растеряться так, как сейчас.
У меня не было времени как следует обдумать причину, по которой я так разволновался, поэтому я лишь неловко сказал:
— Такие слова нельзя говорить просто так. Если ты скажешь подобное во внешнем мире, то девушка подумает, что ты намекаешь на признание в чувствах.
Шэнь Цзяньцин тихонько рассмеялся. Казалось, что его смех рождается глубоко в груди, неся в себе многозначительную двусмысленность. Он не стал ничего объяснять, да это и не нужно, ведь мы оба были парнями.
Я больше не решался посмотреть на него, сосредоточившись исключительно на тропе под ногами. К счастью, мы благополучно добрались до подножия горы, отделавшись лишь легким испугом.
http://bllate.org/book/12832/1703333
