Особняк маркиза Апата Флауэрса располагался на берегу Темзы, и из окон с восточной стороны открывался вид на ее мерцающие воды, протекавшие у самого фундамента старинного дома. Сегодня его резиденция сверкала огнями. Слуги в безупречных черных ливреях с учтивой грацией двигались по банкетному залу, полируя до блеска фарфор с семейным гербом и импортные хрустальные бокалы.
Сегодня маркиз Флауэрс давал прием, и многие мужчины и женщины из высшего общества были удостоены чести получить от него приглашение. Поскольку этот молодой аристократ хоть и был безнадежно испорченным и необразованным, тем не менее, он занимал высокое положение и обладал большим влиянием. Может, у маркиза и не было ни малейшего таланта к политике, но его семья занимала наследственное место в Палате лордов. Он также ничего не смыслил в коммерции, но поместья, унаследованные им от предков, позволяли ему ежегодно без особых забот тратить тысячи фунтов стерлингов. В этом отношении Фортуна действительно была беспристрастна: кто-то влачил жалкое существование в трущобах Ист-Энда, с трудом сводя концы с концами, будучи лишенным ее благосклонности, в то время как избалованный молодой человек, словно сошедший с картины Буше, напротив, был особенно обласкан ею.
(Что касается того, каким образом белый монстр из очень далеких краев обрел эту великолепную личность, вероятно, рассказ стоит начать с событий, произошедших примерно полвека назад. Насколько было известно Элизабет, ее друг в то время начал готовиться к жизни в этой стране и твердо решил через несколько месяцев обосноваться в этом городе под личиной наследника семьи Флауэрсов — отца Апата Флауэрса. Когда Элизабет поинтересовалась подробностями, он ответил:
— Грубо говоря, убийство, — и с холодной усмешкой на своем аристократическом лице добавил: — Ну же, подруга, не смотри на меня так. Ты должна понимать, что даже для людей это пустяк.)
Разодетые дамы порхали по банкетному залу, освещенному хрустальными люстрами. Каждая из них приложила немало усилий, чтобы выглядеть как можно лучше, в надежде завоевать расположение золотого холостяка или хотя бы привлечь его мимолетное внимание. Ведь сумм, которые он тратил на дам, проводивших с ним время, хватало, чтобы возродить обедневший род. К тому же, если удастся завести дружбу с маркизом Флауэрсом, можно будет войти в его круг общения, полный молодых аристократов, чьи предки могли бы составить список, вызывающий дрожь в коленях, и от которого даже политики улыбались во сне.
Маркиз Флауэрс стоял в углу банкетного зала. Сегодня он решил станцевать первый танец с дочерью ректора университета, который в этот момент горячо приветствовал его. Другие, желавшие с ним заговорить, окружили его, изображая безразличие, а красивые девушки время от времени делали вид, что случайно проходят мимо. Дорогие веера, привезенные с Востока, незаметно, как им казалось, выписывали различные узоры в их утонченных, словно нефрит, пальцах, в надежде на танец с маркизом.
В другом конце зала, в безлюдном углу стоял Севьен Аксо, крепко сжимая в руке бокал на высокой ножке.
Он выглядел очень напряженным, как какой-нибудь бедняк, никогда не бывавший на подобных приемах. Но на самом деле это было не так. Когда он еще преподавал в университете, ректор — тот самый пожилой джентльмен, что сейчас оживленно беседовал с маркизом Флауэрсом — очень его ценил и охотно брал с собой на различные светские рауты, считая это своего рода продвижением по карьерной лестнице.
Он умел быть вежливым и остроумным. На самом деле, будучи еще университетским профессором, он в этом действительно преуспел. Просто сегодня он не мог быть таким же.
Дело было в том, что на сегодняшнем приеме он обнаружил нескольких своих бывших коллег из университета, тех самых, которые отвернулись от него, когда он оказался несправедливо обвинен в преступлении, которого не совершал.
Большинство этих профессоров были из обеспеченных семей, и это было понятно: слишком бедные люди часто не могли позволить себе дать своим детям достойное образование, и Севьен был исключением.
Его покойные родители экономили на всем, и поначалу они даже не могли представить, насколько талантлив их ребенок и как усердно он будет учиться, чтобы поступить в университет — в общем, его происхождение совершенно не соответствовало статусу его тогдашних коллег.
Поначалу Севьен думал, что между ними лежит глубокая пропасть, но после того, как он стал преподавать в университете, он обнаружил, что все к нему были настроены дружелюбно. Это разрешило его внутренний конфликт. Он пришел к выводу, что так называемая классовая пропасть была лишь односторонним предубеждением, созданным им самим. Эти молодые люди, происходившие из гораздо более привилегированных слоев общества, были дружелюбны и умны; их круг представлялся ему открытым, так же, как и новая жизнь, которая, казалось, распахнула перед ним свои двери.
Но когда его оклеветала женщина из трущоб, эта дверь перед ним бесшумно захлопнулась. Будь то игра его воображения или правда, но он увидел искреннее презрение в глазах своих некогда дружелюбных коллег, словно они говорили: «Видите? Он вылез из грязи, а теперь вернулся в нее».
Он вдруг осознал, что эти люди смотрели на него с видом «Я знал, что так будет», словно сын аристократа всегда будет аристократом, а сын вора может стать только вором. Дверь в новую жизнь, которая когда-то ненадолго открылась перед ним, снова захлопнулась. Поэтому, когда он стоял в кабинете ректора, подвергаясь обвинениям, никто за него не заступился. Когда репортеры из ежедневных газет и полицейские из Скотланд-Ярда пытались вытянуть из него правду, никто не сказал ни слова в его защиту.
Добродушные маски слетали, словно сгоревшие дотла тонкие листы бумаги, и эти люди в одночасье снова стали ему чужими. Когда он проходил по коридору, те, кто раньше улыбался ему, избегали его, а доходя до конца коридора, он мог расслышать их шепот в тени стен.
— Конечно, он сделал это, — говорили голоса. — Я думал, что он бедный, но добродетельный молодой человек, но в его сердце таится такая мерзость.
— Это ужасно.
— Мы никогда этого не замечали.
Эти голоса преследовали и опутывали его, словно паутина, пока он не уволился и не встретил Элизабет, подав заявку на работу в качестве домашнего учителя. И это положило конец всему.
...Когда все закончилось, он чуть не плакал от радости.
Но сегодня на этом приеме не было Элизабет, ведь по времени она сейчас должна была находиться где-то далеко в Америке, и в лучшем случае только что поднялась на борт океанского лайнера. Ей ни в коем случае не следовало здесь появляться, если она хотела сохранить свой «фасад» Элизабет.
Поэтому, исключительно из соображений этикета — в конце концов, Апат Флауэрс был весьма влиятельным аристократом, и без особых обстоятельств лучше было не ссориться с ним — Севьен присутствовал на этом приеме вместо Элизабет.
Когда его невеста вложила ему в ладонь приглашение с позолоченными буквами, кончики ее пальцев слегка коснулись его, и это легкое прикосновение словно придало ему сил, позволяя справиться с неизбежными светскими ситуациями. В такие моменты он снова вспоминал, как когда-то чувствовал себя непринужденно в обществе, но клевета, ложь и сокрушительные удары по его репутации полностью сломили его. Стоя здесь, он чувствовал себя израненным ветераном, ржавым роботом, которого когда-то расчленили, а затем снова насильно собрали по кусочкам. Он знал, что никогда не сможет вернуться к своему прежнему состоянию, даже если Морис исчезнет.
Возможно, прошлый опыт сделал Севьена слишком чувствительным к шепоту и взглядам толпы. Даже стоя в незаметном углу, он ощущал на себе постоянные взгляды гостей, слоняющихся туда-сюда. Он видел, как двигаются их губы, и хотя он не мог разобрать слов, интуиция подсказывала ему, что вряд ли это было что-то хорошее. Из-за этого осознания Севьен чувствовал себя не в своей тарелке и поэтому хотел побыть здесь еще немного, а затем поскорее уйти. Пока он соблюдает этикет, никто не станет указывать на его невежливость, даже если он не проведет здесь весь вечер…
Но именно в этот момент хозяин приема подошел к нему.
Апат Флауэрс был одет в идеально скроенный черный фрак. Ростом он был немного ниже Севьена, но благодаря дорогой и хорошо сшитой одежде его фигура казалась чрезвычайно стройной, и в сочетании с молодым и красивым лицом он выглядел поистине эффектно. Легко было понять, почему молодые леди так стремились оказаться в его компании, и даже если не учитывать его годовой доход, поместья и титул, одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы испытать удовольствие.
Маркиз держал в руке бокал с белым вином и медленно, почти лениво, подошел к Севьену. Эта его томная, непринужденная манера поведения странным образом показалась Севьену очень знакомой, но он никак не мог понять причину этого ощущения.
Впрочем, вскоре у него не осталось времени на размышления, потому что тот подошел слишком близко к нему, настолько, что это даже выходило за рамки вежливости. Ощутив неловкость, Севьен слегка отступил назад, но у него не было больше места для маневра: он стоял в углу, чтобы не привлекать к себе внимание, и теперь дальнейшее отступление привело бы к столкновению со столом с вазой. В этой широкой вазе из чисто белого фарфора стояли фиолетовые цветы, возможно, лаванда, и этот насыщенный аромат заполнил его ноздри, отчего у него почти закружилась голова.
— Вы жених Элизабет? — спросил тот с легким оттенком заинтересованности в голосе. — Мистер Севьен Аксо?
— Да, — сдержанно кивнул Севьен. — Маркиз Апат, наслышан о вас.
На самом деле, услышав его слова, Севьен ощутил легкое раздражение. В конце концов, теперь его последней оставшейся идентичностью, казалось, было «жених Элизабет». Конечно, он очень любил ее, из-за нее его вызывали на дуэль и ревновали. Теперь же они считали его счастливчиком, ведь он собирался жениться на Элизабет. Эта любовь и его душевная тоска не противоречили друг другу, ведь год назад он был одним из самых перспективных профессоров литературы в университете, а теперь, за исключением моментов, когда он упоминал имя своей невесты, для других он казался всего лишь пылинкой.
...Интересно, был ли этот Апат Флауэрс одним из поклонников Элизабет, ведь, насколько знал Севьен, у нее их было много. Но, возможно, он просчитался, поскольку на губах маркиза мелькнула легкая, странная улыбка, а затем тот сделал еще один небольшой шаг к нему.
— Наслышан о вас, — мягко сказал маркиз. — Прошу не воспринимать это как оскорбление, ведь у меня есть парочка друзей, а также друзья моих друзей, которые работали в Оксфордском университете. На протяжении долгого времени я неоднократно слышал, как они говорили о вас. Я знаю, что вы были талантливым профессором литературы, а также довольно успешным поэтом и писателем. Я также читал опубликованные вами ранее работы, и они были поистине восхитительны — прошу прощения, но ваш прошлый опыт часто заставляет задуматься, почему Бог так щедро одарил человека столь прекрасным характером и столь гениальным вдохновением. Могу без колебаний сказать, что в то время вы были гордостью университета.
Был.
Апат продолжал:
— И только сейчас, увидев вас, я понял, почему Элизабет выбрала себе в женихи своего учителя: и ваши знания, и ваша внешность более чем соответствуют ей.
Севьен слегка нахмурился: будь он обычным человеком, он мог бы стерпеть это оскорбление (а учитывая, что оно прозвучало из уст маркиза, ему даже стало немного любопытно), но он был не таким. Морис все еще жил в каком-то уголке его сердца, и хотя тот, казалось, после перенесенных трудностей стал появляться реже, он знал, что тот внимает каждому звуку, который слышал он сам. Поэтому он почувствовал, как в глубине души взревел яростный голос, и когда он зазвучал, его пальцы онемели, побуждая его схватить что-нибудь и разорвать на части. Если бы кровь заструилась по его пальцам, он почувствовал бы себя намного лучше, чем сейчас.
Севьен сухо сглотнул, с трудом подавив все ужасные мысли.
— В таком случае, у меня остался к вам последний вопрос…
Сказав это, Апат непринужденно сделал еще один шаг вперед, а затем совершил нечто, чего Севьен никак не ожидал: этот благородный маркиз, прикрываясь своим телом, протянул руку в белой перчатке и ловко ущипнул его за задницу. Апат сделал это мастерски, он даже задержал прикосновение на пару мгновений, а затем, улыбаясь, задал свой последний вопрос:
— Ты прикасался к тем детям или к их матерям-шлюхам? — спросил Апат Флауэрс с улыбкой змея в Эдемском саду. — А, может, и то, и другое?
Севьен на мгновение остолбенел, а затем резко отступил назад, оттолкнув руку Апата. (Он прекрасно знал о странных пристрастиях некоторых мужчин — он не считал себя одним из них, хотя и спал с Илианом, но Илиан даже не был человеком — и знал, что подобные наклонности караются по закону. Содомитов сажали в тюрьму, а в прежние времена даже вешали.)
— Это слишком грубо, маркиз, — сказал он самым холодным и отстраненным тоном, на который был способен.
— Пока в карманах человека звенят монеты, никакое из его действий не может считаться грубостью, — с улыбкой сказал маркиз и плавно убрал руку, будто ничего ею только что не делал. — Люди назовут это «истинной натурой».
— Я так не думаю, — ответил Севьен с каменным лицом.
В этот момент взгляды некоторых гостей уже были обращены на них. К счастью, им и в голову не пришло, что маркиз Апат Флауэрс приставал к этому опозоренному молодому человеку. Ведь некоторые все еще считали, что Апат когда-то в той или иной степени питал чувства к Элизабет.
Апат не мог не заметить прикованных к ним взглядов, но продолжил улыбаться и мягко спросил:
— Значит, ты невиновен?
— Сейчас нет смысла обсуждать это, — сказал Севьен, ощутив смятение. Правила этикета и нынешняя ситуация не позволяли ему развернуться и уйти или заехать этому невежливому аристократу по лицу, хотя Морис все еще где-то внутри него кричал, искушая его схватить серебряный нож для стейка с длинного, покрытого белой скатертью стола и вонзить его в грудь этого красивого молодого человека. Он смог лишь ответить:
— Меня обвинил не Бог, который в конечном итоге будет судить нас, а люди. Уже неважно, совершил ли я те вещи или нет. Раз они считают, что я это сделал, значит, так и есть.
Апат, выслушав его, улыбнулся, и эта улыбка показалась Севьену очень знакомой, он был уверен, что где-то уже ее видел. Маркиз спросил:
— Значит, ты не веришь в существование этого Бога?
— Я верю, — стиснув зубы, ответил Севьен. В этот момент он вспомнил об Элис, женщине в красном платье, которая сказала ему, что Бога нет.
— Ах, понимаю, — лениво кивнул Апат. — Ты веришь в существование Бога, но при этом ненавидишь его, не так ли?
Севьен, поколебавшись, помолчал пару мгновений, прежде чем собрался с мыслями и спросил:
— Почему вы так говорите?
— Я думаю, что верить — это замечательно, — медленно продолжил Апат, не ответив на его вопрос. — Таким образом, когда человек оказывается в отчаянном положении, ему не нужно думать о том, как выйти из этой затруднительной ситуации. Достаточно просто сбежать, а затем молиться — а вдруг милосердный Бог избавит его от этих страданий? Разве это не прекрасно? Точно так же, если человек падает с вершины на дно, у него всегда есть на кого переложить ответственность, ведь причиной всех его несчастий является это таинственное и могущественное существо.
Он пристально смотрел на Севьена, и его глаза были подобны глубокому черному омуту. Его тонкие губы слегка изогнулись в подобии улыбки:
— Таким образом, никому не нужно стараться ради себя. Видите ли, мистер Аксо, кто-то лежит в сточной канаве трущоб и ждет смерти, а кто-то стоит в таком прекрасном здании и пьет вино, и это явно устроено судьбой.
И Севьен остро почувствовал в голосе собеседника — или в его взгляде, в какой-то ауре, невидимой для людей, но постоянно витающей вокруг него — какую-то подлинную злобу. От этого он безо всякой причины содрогнулся.
Ему вдруг отчаянно захотелось закончить этот разговор, потому что он почувствовал, что в словах собеседника, вероятно, содержится какая-то злобная метафора. Поэтому он несколько резко отступил на шаг и слегка поклонился ему.
— Было очень приятно поговорить с вами, — с каменным лицом произнес Севьен эту неискреннюю фразу. — Но, боюсь, на сегодня всё, маркиз, так много дам все еще ждут, чтобы потанцевать с вами.
Это было правдой, Апат Флауэрс несомненно чувствовал на себе бесчисленные взгляды, с любопытством наблюдающие за ними: сочетания богатого хозяина этого приема и молодого человека, только что пережившего кораблекрушение и чудом избежавшего гибели, было достаточно, чтобы привлечь всеобщее внимание. Апат небрежно кивнул, словно благородный индийский раджа позволил своему слуге удалиться. Отстранившись от Апата, Севьен увидел, как этот маркиз с такой же небрежностью протянул руку — что было вопиюще невежливо — и стоявшая рядом с ними леди, даже не дождавшись приглашения, тут же вложила свою руку в его ладонь, и они вместе направились к вальсирующей толпе.
Севьен заставил себя еще некоторое время оставаться в этом роскошном особняке, слишком ранний уход сочли бы неуважением к хозяину. Но здесь было невыносимо душно — было начало января, стояла холодная погода, и дабы сохранить тепло в помещении, все окна в банкетном зале были плотно закрыты.
В помещении царила духота от неугасающих каминов, воздух наполнял сильный аромат несезонных цветов и резкий запах духов, исходивший от мужчин и женщин.
Он с трудом пробыл в помещении еще некоторое время, а затем, под предлогом подышать свежим воздухом, в одиночестве вышел в коридор. К тому времени уже четверо разных людей пытались выпытать у него подробности пережитого кораблекрушения.
В какой-то степени он сам стал причиной гибели всех тех людей на корабле. Раз уж это сделал Илиан, то и он должен нести за это ответственность… Размышляя об этом, Севьен с грустью осознал, что в глубине души он ничего особенного по этому поводу не чувствует. Для него эти смерти были лишь цифрами, что граничило с безразличием. Возможно, только когда кто-то вроде Мориса вонзит нож в грудь человека или вспорет ему живот, тогда он сможет по-настоящему ощутить значение «смерти». Сколь ужасное равнодушие!
Маркиз Апат Флауэрс также исчез из зала. Судя по тому, что о нем знали, он, скорее всего, уединился с какой-нибудь дамой. Это также было невежливо, но его состояние и статус заставляли других притворяться, что они даже восхищаются его распутством.
В отсутствие хозяина приема Севьен решил, что и ему пора уходить. Вероятно, Элизабет ждала его дома, ведь она должна была создавать видимость, что еще не вернулась в Лондон, поэтому все время оставалась дома и никуда не выходила. Севьен знал, что по возвращении домой он увидит ожидающую его Элизабет.
На выходе из зала Севьен по рассеянности чуть не столкнулся с леди, стоявшей у входа. Он поднял голову, чтобы принести извинения, но тут же остолбенел.
Эту девушку он хорошо знал: высокая, стройная, с густыми, красивыми каштановыми волосами — это была никто иная как Мэри, дочь того самого ректора.
Севьен неловко замер перед ней. А девушка окинула его мягким, оценивающим взглядом, а затем улыбнулась, но почему-то ее улыбка казалась не очень приятной. Она тихо сказала:
— Давно не виделись, мистер Аксо.
Севьен лишь кивнул и так же сухо произнес:
— ...Давно не виделись, мисс Мэри.
Это была крайне неловкая ситуация. Он несколько раз виделся с ней еще во времена преподавания в университете, и она всегда была по отношению к нему очень нежна и вежлива. В то время по университету ходил слух, что она испытывала симпатию к Севьену, молодому и многообещающему преподавателю, и что, если он сделает ей предложение, она непременно согласится. Многие тогда даже были убеждены, что Севьен однажды сделает это, полагая, что столь талантливый профессор университета и дочь ректора составили бы идеальную пару. Другая же версия предполагала, что даже сам ректор одобрил бы этот брак.
Конечно, Севьен не сделал предложения. По правде говоря, он не испытывал к ней особых чувств — достаточно лишь вспомнить, как он попался на удочку монстра из далеких краев, чтобы понять, что его не привлекали такие застенчивые и изнеженные девушки, как Мэри. Как бы то ни было, она, возможно, когда-то и была влюблена в него, но все уже в прошлом.
Их последняя встреча состоялась на приеме у уважаемого профессора медицины, где они станцевали всего один танец. Теперь же его репутация была разрушена, и он был всего лишь женихом Элизабет. Даже если бы он встретил не Мэри, а любого другого бывшего коллегу, он бы все равно посетовал на изменчивость судьбы, не говоря уже о том, что эта добросердечная леди никогда не радовалась его несчастью.
Он никогда не любил ее и до сих пор не испытывал к ней ни малейшей симпатии, но теперь, глядя на нее, он не мог не ощутить перемену. Однако что ему оставалось? Он мог лишь горько улыбнуться ей, слегка кивнуть, а затем пройти мимо.
Он услышал шорох ее платья за спиной — Мэри обернулась, провожая его взглядом. Он мог представить, как приоткрываются ее губы, словно она хотела что-то сказать, но не издала ни звука.
Севьен медленно удалялся, и в этот момент ему особенно сильно не хватало Элизабет.
Он торопливо направился через сад, сообщив слугам в зале, что ему нездоровится, и он хотел бы уйти раньше. Затем он прошел по длинному, отполированному коридору и направился к своему экипажу – точнее, к экипажу Элизабет, на дверце которого был изображен ее семейный герб. У самого же Севьена не было денег на содержание лошади и кучера.
В саду лежал слой слегка подтаявшего снега, который снова подмерзнет с наступлением ночи. Здесь росли вечнозеленые растения, и теперь покрытые снегом, подстриженные живые изгороди в темноте казались причудливыми скульптурами. Кучеры собрались вместе, разговаривали и курили, потирая руки в попытке согреться на ночном морозе. Севьен мог разглядеть их издалека, над их головами поднимались клубы белого пара, образовавшиеся из-за конденсата.
Севьен сделал пару шагов в их направлении, как вдруг услышал голоса, проникшие ему в уши и поразившие самую его душу.
— Так значит, — произнес очень знакомый голос — кажется, это был маркиз собственной персоной, — он все-таки ничего не делал ни со шлюхами, ни с детьми?
Севьен подсознательно отступил на шаг, скрывшись за живой изгородью, подстриженной в форме голубя. Позже он будет удивляться, почему так быстро среагировал и так внезапно спрятался... Возможно, это было желание Мориса?
Сквозь заиндевевшие ветви живой изгороди он смотрел в сторону, откуда доносился звук. Он смутно различил троих или четверых человек, стоявших в колоннаде, выходившей в сад, и беседующих, попивая красное вино. Они стояли поодаль друг от друга, отделенные от него живой изгородью, поэтому в обычных обстоятельствах Севьен не смог бы разглядеть их лица, но, к сожалению, он знал всех этих людей. Кроме Апата Флауэрса, все остальные были его коллегами по университету, теми самыми, кого он видел в банкетном зале.
А теперь Апат говорил с ними… о нем самом?
— Он-то? — невнятно хмыкнул один из них, будучи, по всей видимости, уже изрядно пьяным. — Да разве он посмел бы? Он же жалкий трус, краснеющий даже при разговоре с женщиной. Разве тогда не говорили, что в него влюблена мисс Мэри, дочь ректора? Думаете, он этого не знал? Но все равно не осмелился сделать ей предложение.
— Ах, я слышал эту историю, — Апат продолжал своим ленивым тоном. — Мисс Мэри была влюблена в него, и мисс Элизабет тоже… Но простите за прямоту, я не вижу в нем достоинств, за которые он мог бы удостоиться их любви. О, сэр, выпейте еще.
Раздался звон бокалов. Еще один пьяный голос произнес:
— Они полагают, что раз он из бедной семьи и усердно трудился, то заслужил особого признания… Но почему же? Учась в университете, он получал дополнительную стипендию из-за бедности, но одаренные студенты из обеспеченных семей с такими же оценками не получали подобных поощрений. «У них все равно есть деньги, им плевать на такие мелкие почести», — таково было общественное мнение!
— Благодаря таким стипендиальным программам ректор тогда заслужил уважение Палаты общин, все называли его великим филантропом… По той же причине, когда он преподавал в университете, ученый совет решил сначала повысить Аксо, потому что он был примером того, как ребенок из бедной семьи благодаря своим усилиям пробился в высшее общество. Ха! Потрудись он еще с десяток лет, наверняка стал бы деканом…
— Понимаю, о чем вы, — мягко и задумчиво сказал маркиз. — Так выходит, что кто-то в университете, кто-то из вас… ах, без обид, это всего лишь предположение — из зависти оклеветал его, так?
Его слова упали на холодный снег. Маркиз и гости молчали несколько мгновений, а затем пьяные разразились громким смехом.
— Боже правый, сэр! Не говорите так! — смеясь, ответил один из них. Он выпил слишком много вина от маркиза, иначе он бы не был столь безрассуден. — Те шлюхи сами ходили жаловаться в церковь и в университет, а дети обвинили учителя в домогательствах. Кто сказал бы, что они делали это не по доброй воле? За пару шиллингов они готовы продать того, кто добровольно согласился обучать их, и кого в этом винить? Видите ли, сэр, для этих детей и этих шлюх кусок хлеба важнее, чем знание пары лишних букв. И в этом нет ничьей вины.
— Итак, — с милой улыбкой сказал Апат, — кто-то все-таки это сделал.
— Это сделали все и никто. Когда человек оказывается на скамье подсудимых, и никто не встает на его защиту, разве это не доказывает, что у него нет ни одного соратника? — с усмешкой, ответил один из них. — Простите, что говорю загадками, маркиз. Но некоторые вещи не стоит рассказывать никому, включая судей как на земле, так и на Небесах.
— У него нет ни одного соратника? Я помню, что именно ректор продвигал его, — задумчиво ответил маркиз. — И судя по моему сегодняшнему общению с этим джентльменом, ректор кажется весьма порядочным человеком.
— Если бы не любовь мисс Мэри к Аксо, он бы, конечно, не возражал быть очень порядочным человеком, думаю, он бы даже согласился продвинуть Аксо на должность декана, а в будущем даже представить его в парламент, — сказал кто-то. — Но мисс Мэри была влюблена в него! Подумайте сами, как ректор мог выдать свою единственную дочь замуж за сына привратника? Дети его дочери должны будут унаследовать его титул, все его состояние и политические амбиции… Честно говоря, если бы у него был выбор, думаю, он предпочел бы выдать дочь за вас!
— За меня? — Апат Флауэрс тихо усмехнулся. — Мисс Мэри, конечно, прелестна, но, полагаю, не настолько, чтобы я захотел провести с ней остаток жизни.
И снова среди пьяных гостей раздался взрыв смеха, а Севьен неподвижно застыл за живой изгородью в форме птицы, словно соляной столп перед Содомом *. Его пальцы невольно впились в ладони, будто только сжатые кулаки могли помочь ему сохранить самообладание. Он должен был чувствовать боль, но вместо этого ощущал лишь оцепенение и пустоту.
Так вот в чем дело… Кто-то, кого он когда-то считал партнером и другом, оклеветал его, чтобы помешать его будущему. А может, из ревности к любви мисс Мэри, кто знает? И этим кем-то мог быть кто угодно, потому что все, кто желал его падения, были рады такому повороту. Даже ректор, которого он всегда считал наставником и добрым старшим товарищем, даже те друзья, с которыми он делил обед и ходил в оперу на каникулах…
Он продолжал стоять на месте, не чувствуя ни боли, ни холода, а лишь присутствие души Мориса — то был раскаленный, пылающий дух, бьющийся с каждым ударом сердца о его грудную клетку.
Последним, кого услышал Севьен, был маркиз Апат Флауэрс, с губ которого сорвался отвратительный смех, и произнесенные им слова словно ножом вонзились в сердце.
— Я прекрасно понимаю, эта истина неоспорима, — сказал он. — Запомните, друзья мои: каждый живет только для себя!
Молодые профессора вернулись в банкетный зал, но маркиз Апат Флауэрс все еще оставался на месте. Он вертел в руке бокал на высокой ножке, словно погрузившись в свои мысли. Покинувшие его только что молодые люди были уверены, что у него скоро свидание с какой-нибудь знатной дамой, и поэтому он остался. Эти наивные юноши были настолько очарованы красноречием маркиза, что лишь многозначительно улыбнулись, прежде чем заблаговременно удалиться.
В банкетном зале по-прежнему было оживленно, оркестр играл веселую мелодию, но монстры не могли ею наслаждаться. Для них музыка, как и любые другие звуки, была всего лишь волновыми колебаниями воздуха. Они улавливали их своими огромными белыми глазами и имитировали звуки при помощи микикрии губ и языков. Апат мог бы лишь сказать, что этот звук обладает "довольно элегантной кривизной".
В этот момент он не смотрел на бокал в своих пальцах. Незаметно на его ладони появились бесчисленные крошечные присоски, а тонкие нитевидные щупальца, пляшущие между ними в темноте, пробовали на вкус воздух. Их функции сильно отличались от человеческого языка. Для них «вкус» пищи на самом деле можно было описать как сложную смесь эмоций, цвета, текстуры и аромата, которую невозможно было выразить человеческими терминами.
И прямо сейчас Апат «ощущал» вкус очень яркой эмоции: смесь гнева, боли, печали и растерянности — возможно, даже «одиночества», но Апат не мог определить в какой пропорции, поскольку «одиночество» было чаще свойственно художникам и философам, другие же люди, испытывая его, зачастую даже не осознавали этого в полной мере. Иными словами, Илиан лучше разбирался в подобной пище.
Люди не подозревали, что "в саду скрывался некто, излучающий столь сильное присутствие", но для таких как Апат Флауэрс это было так же очевидно, как свет маяка, пронзающий морскую тьму. Если бы кто-то сейчас стоял рядом с ним, то заметил бы, как маленькие присоски торопливо проявившиеся на его ладонях, запястьях и локтях, поднимаются до самых плеч, словно некие гротескные наросты. Но этого никто не видел, поэтому в целом он все еще сохранял свою учтивую человеческую маску.
Пока за его спиной не раздались шаги.
Они были мягкими, словно подушечки на кошачьих лапах. Но маркиз все же услышал их и обернулся, будто ничего не понимая и недоумевая, и увидел Севьена Аксо.
Тот все так же был одет в ладно сидящий на нем черный фрак, (хотя и слишком дорогой, наверняка сшитый портным Элизабет), все те же темные волосы, аккуратно собранные в хвост на затылке, те же голубые глаза — но все же что-то в нем изменилось. Это походило на то, как новый росток готов вырваться из сгнившей семенной оболочки, и хотя его еще не видно, но все уже ощущают его ужасающую жизненную силу.
Апат слегка прищурился и пристально посмотрел на него. Бесчисленные органы чувств, не присущие человеку, работали в его теле, позволяя ему приблизиться к истине. Скорее, он почувствовал, как Морис — внушающий страх убийца — отчаянно борется в хрупкой оболочке Севьена. Он ощутил безмолвный рев мощной, агрессивной эмоции, пронизывающей воздух.
Но Апат притворился, что ничего не заметил, и улыбнулся.
— Мистер Аксо, — произнес он тем сладким тоном, который часто использовал, чтобы заманить незамужних дам в свою постель, — не ожидал увидеть вас здесь. Я думал, вы намеревались держаться от меня подальше, но, как я вижу, вам не слишком претит мое общество, не так ли?
Из всех возможных фраз Апат Флауэрс умудрился выбрать ту, которую Севьен — или Морис — меньше всего хотел бы слышать. Нужно признать, что это был тоже своего рода его талант. Проще говоря, его замысел удался.
Разум Севьена пребывал в полном смятении, как и у всех несчастных, которые сталкиваются с совершенно неожиданной правдой. Он всегда знал, что ложь, стоившая ему работы, была клеветой, но раньше он никак не мог понять, почему те бедные женщины и дети злословили на него. Теперь же он посмотрел правде в глаза: ответом была «зависть».
«Зависть» — какое ужасное слово! В религии она причисляется к грехам, да и в обычной жизни не считается добродетелью, но все равно разрастается, как сорняк. Он когда-то думал, что его университетские коллеги, хотя и имели более высокое происхождение, все же проявляли к нему доброту и дружелюбие, но и эта приветливость оказалась такой хрупкой перед лицом выгоды.
Севьен помнил, как в детстве бедные, но добрые родители приводили его в церковь на службу, веря, что страдания — это лишь испытание Бога, и все, что они могут сделать, это преклониться перед Ним. Маленький Севьен слушал, как священник рассказывал историю Каина и Авеля. Каин сделал подношение Богу выращенным им зерном, а Авель — ягнятами из своего стада. Бог принял подношение Авеля, но не Каина, и тот из зависти убил родного брата.
Маленький Севьен многого не понимал в этой истории: почему Бог предпочел дар Авеля дару Каина, если оба они были результатом их усердного труда? Почему Бог отверг подношение, а Каин убил Авеля?
И вот, много лет спустя, он слышал лишь гул бурлящей крови, звенящий в его ушах, и где-то в глубине его души Морис заходился в ужасающем и безумном смехе. А Апат Флауэрс, дворянин, родившийся с серебряной ложкой во рту, смотрел на него с недоброй ухмылкой.
Все завидовали положению маркиза Флауэрса, но никто не решался посягнуть на него, потому что его статус и состояние были унаследованы им, и никто не мог отнять их у него. С Севьеном все было иначе: под снисходительным «покровительством» вышестоящих он в глазах других оставался сыном привратника. Его возвращение в грязь не тронуло бы ничью совесть, а его собственная вина заключалась лишь в том, что на него обратили внимание… В конце концов, почему, несмотря на приложенные братьями одинаковые усилия, Бог не принял подношение Каина? И почему, несмотря на отсутствие явного злого умысла, Каин убил Авеля из зависти?
Маркиз Флауэрс продолжал перед ним улыбаться. Этот любимец богов, рожденный под их благословением, мог вечно жить в достатке и счастье…
Севьен вдруг осознал, что сжимает в его руке нечто холодное.
Он понял: это нож.
Апат тоже заметил: это был серебряный столовый нож, который должен был лежать на длинном, застеленном белой скатертью столе в банкетном зале. Ни Севьен, ни Апат не заметили, каким образом этот нож оказался здесь. Вероятно, это знал только Морис.
Тем не менее, Севьен всегда настаивал на том, что он и Морис — две разные личности, но так ли это было на самом деле? Согласно его описанию, их разделял некий четкий «переключатель», но действительно ли разделение между ними была настолько явным? Апат считал, что это не так, просто Севьен раньше не замечал этих размытых границ.
Поэтому Апат с огромным интересом наблюдал за слегка дрожащей рукой, сжимающей нож. В этот момент следовало бы изобразить испуг, но ему было лень притворяться: не было нужды это делать перед человеком, ослепленным гневом, поскольку в следующее мгновение Севьен набросился на него.
(Этот несчастный человек никогда не осознавал, насколько он похож на Мориса, с удовольствием подумал Апат.)
Севьен без труда сбил с ног молодого дворянина, который был совершенно беспомощен. Тот упал на некогда тщательно ухоженный садовником, но теперь увядший газон. Высохшие травинки прилипли к его дорогому пальто, а Севьен надавил ему на талию, и серебристое острие лезвия — теперь оно казалось осколком луны в его руке — глубоко вонзилось в горло аристократа.
Севьен не думал: если бы он думал, возможно, так бы не поступил. Но было слишком поздно. Голос Мориса шипел в его душе, в его ушах — словно Сатана или змей: «Вкусите плод и будете как боги», — говорил этот голос. Острое лезвие вошло в плоть так легко, будто в хлеб или масло, а может, он просто от гнева не контролировал свою силу.
Эта ярость была безмолвной. Легкомысленная, декадентская музыка, доносившаяся из банкетного зала, лилась потоком, давая чувству пространство для выражения. Убийца не произнес ни слова, окруженный лишь безумным сердцебиением и тяжелым дыханием. Казалось, жертва испустила дух, не успев издать ни звука. Кровь хлынула из горла маркиза, обжигающе брызнув в лицо Севьену и на дорогую ткань его одежды. Странные черные глаза аристократа, напоминавшие омуты, уставились мимо Севьена прямо в беззвездное ночное небо.
Севьен нанес множество ударов, пока шея жертвы не превратилась в ужасающее, кровавое месиво. Воспоминания об убийствах Мориса всегда были словно затянуты тонкой вуалью, но в этот момент они стали пугающе четкими: внезапно он вспомнил, как крепко держал за волосы тех женщин, как нож вонзался в их плоть, и как кровь брызгала на его руки и лицо. Но самое главное, он вдруг вспомнил, какое счастье наполняло его в такие моменты, наслаждение было столь сильным, что сердце готово было разорваться.
Он пристально уставился на труп под собой, отчасти в шоке… но с другой стороны, жуткое, чистое удовольствие и радость поднимались из его груди и живота прямо в мозг, щекоча кожу, словно мохнатые лапки паука.
Если бы он побыл в таком состоянии подольше, то запоздало почувствовал бы панику и отвращение, но в это мгновение…
Пустые, широко распахнутые глаза маркиза Апата Флауэрса внезапно моргнули. И когда он снова открыл их, глазницы заполнила безупречная белизна, а в центре глазных яблок прорезались безжалостные черные щели.
Затем маркиз рассмеялся, и поскольку у него в горле зияла большая дыра, в его смехе слышался легкий свист. Севьен внезапно понял, с чем столкнулся… или, точнее, с кем. В это мгновение он почувствовал, как в его в сознании лопнула некая струна, и тогда он инстинктивно сделал единственное, что мог — резко поднял нож и с силой вонзил окровавленное серебряное лезвие прямо в глазницу монстра.
Человек почувствовал бы боль, но чудовище, казалось, было лишено болевого восприятия. Его смех не прекращался, а рана на горле быстро затягивалась: мышцы и кожа срастались, а уже остывшая кровь, брызнувшая на кожу Севьена, словно повернув время вспять, вернулась в тело по прежней траектории (эта кровь, очевидно, была лишь частью некой мимикрии, и под его кожей ее вообще не было). Что касается глаза, Севьен даже почувствовал, как заживающие в разорванном глазном яблоке мышцы выдавливают лезвие ножа наружу.
Пальцы Севьена онемели и похолодели. Он почти машинально вытащил лезвие, а затем снова с усилием вонзил его в тело, которое прижимал к земле (или которое вовсе не сопротивлялось). Апат даже не потрудился притвориться, что все еще истекает кровью. Его белесые глаза холодно наблюдали из-под век за этим человеком, отчаянно пытающимся его убить. Из постоянно появляющихся и тут же заживающих ран вытекало нечто похожее на газ или на гель, и растекалось по земле. Это был самый ужасный кошмар, который только мог себе представить человек.
Севьен потерял счет тому, сколько раз он пронзил это человекоподобное тело, но оставил лишь порезы на его одежде. Он почувствовал, как по его щекам стекает что-то горячее, не кровь — человеческие слезы, горько капающие на кожу и одежду Апата Флауэрса. Последний его удар глубоко пронзил грудь Апата, угодив бы прямо в сердце, если бы тот был человеком.
Вспотевшая ладонь Севьена крепко сжимала рукоять ножа, его грудь тяжело вздымалась. Апат продолжал улыбаться, словно равнодушный наблюдатель. Затем он медленно протянул руку, и его пальцы обхватили ладонь Севьена. Удерживая его руку, он понемногу вытащил нож из своей груди.
Севьен наблюдал за всем этим: извлеченное лезвие блестело без единой капли крови, будто все произошедшее было лишь безумным сном. А плоть все корчилась, заживая и издавая неприятные, влажные, хлюпающие звуки. Севьен посмотрел на Апата Флауэрса — или все-таки «Элис», без разницы — и почувствовал, что его сердце перестало биться, словно он был на грани смерти. Вернее сказать, в этот момент он даже не ощущал, что у него есть сердце.
— Чего ты хочешь? — хрипло спросил он.
— Ничего я не хочу, профессор Аксо, — почти снисходительно ответил Апат Флауэрс. Он протянул руку и нежно смахнул слезинку с уголка глаза Севьена. — Ты должен понимать, я всего лишь обычный наблюдатель.
От переводчика:
Соляной столп — цельный столб из каменной соли, в который, по библейской Книге Бытия, превратилась жена Лота при бегстве из Содома, когда ослушалась ангельского запрета и оглянулась назад (Быт. 19:15—26).
http://bllate.org/book/12793/1129322
