Без лишних раздумий, Гёджин набрал номер того самого «ребенка». И уже через мгновение на экране высветилось имя, которое он сохранил с бесчисленными сердечками рядом с надписью «Мой сын».
«Тише… Тише…» — повторял он про себя, словно гипнотизируя самого себя, пока слушал бесконечно долгие гудки.
Ча Гёджин, до последнего сохранявший самообладание под аккомпанемент пианино, тихо закрыл глаза в тот самый момент, когда гудки оборвались и произошло соединение.
— Алло?
Этот особенный, неповторимо-наивный голос уже начинал его раздражать.
— Сын, ты сегодня что-то нарисовал на рисунке своего друга?
Неожиданный вопрос застал ребенка врасплох, и он на секунду замолчал, а потом ответил с привычным безразличием:
— Я же извинился, — ответил он после паузы привычно беззаботно. — И, эээ… друг простил. Эй, пап, дай пятьдесят тысяч вон на ттокпокки.
*Острая корейская закуска из рисовых палочек.
Сегодня, как и всегда, единственным, у кого вот-вот сердце разорвется, был Гёджин. Что? Ттокпокки? Ттокпокки? Это было шокирующе. Нет, это было настолько шокирующе, что у него начало пульсировать в висках.
«Ну вот, опять этот ребенок сводит меня с ума», — потирая виски, ругался про себя он.
Гёджин глубоко вдохнул. С другими он мог бы и вспылить, но собственному ребенку показывать эту сторону себя не мог.
— Слушай сюда, мой любимый сын, разве сейчас проблема в ттокпокки? Если завтра ты снова будешь издеваться над друзьями или задирать их, я тебя лично уничтожу. В тот самый момент, как ты заставишь кого-то из чужих детей заплакать, ты умрешь от моей руки, Ча Чонхён.
— Пфф… Он первым сказал, что мой рисунок странный!
— Что это было? Я разве разрешил тебе оправдываться? Ты поступил плохо или нет? Будешь ты с завтрашнего дня задирать друзей или нет? Отвечай, быстро.
Если бы он был в средней школе, Гёджин бы уже вытащил ремень и отодрал его как Сидорову козу. Но его сын был учеником младшей школы — первоклассником, поэтому по возможности приходилось в воспитании все максимально спокойно объяснять словами.
Но проблема была в том, что этот ребенок не из тех, кто слушает слова. Стоило его немного отчитать, как он начинал ворчать и дуться. После этого было очевидно, что он, вероятно, считает песчинки под ногами, а не осознает свои поступки.
Ребенок, которому сразу стало не по себе от того, что его начали отчитывать, едва только он ответил на звонок, плотно сжал губы и замолчал. Гёджин терпеливо ждал еще минуты полторы. Называть это ожиданием было бы щедростью, на деле это был нервный поединок с собственным ребенком.
Одними мирными словами дело не сдвинуть с места.
Ча Гёджин, который обычно безгранично мягок к своему сыну, не мог терпеть подобного упрямства.
— Ча Чонхён, хочешь, я сейчас же разверну машину? Уверен, что не пожалеешь? У меня как раз в багажнике лежит вещь, идеально подходящая вместо ремня.
— Я понял! Больше не буду! Честно, не буду!
«Блядь, разве нельзя сразу быть послушным? Нормального ответа от него можно добиться только после таких угроз».
Гёджин, полный раздражения, сжал пальцами переносицу.
«Блядь, растить сына в одиночку — это просто адская работа».
Он больше не стал ругать ребенка.
Одного раза было достаточно, да и Ча Гёджину не нравилось повторять дважды. У него было железное правило: если человек не слушает с первого раза, он позаботится о том, чтобы ему больше никогда не пришлось повторять.
— Ладно, давай просто постараемся, да? Кстати, а где карта, которую дал тебе папа, и почему ты просишь пятьдесят тысяч?
— Оставил дома.
— Попроси Дондже-аджосси купить тебе ттокпокки. И возьми у него карманные деньги. Только не покупай на них всякую ерунду. Вот эту дрянь… слайм или лайм, как там он называется, к черту. Ты ведь знаешь, что Дондже-аджосси из-за этого все волосы себе сбрил.
— Что, серьезно? Я же сказал, что понял! Папа, а завтра я тоже должен весь день сидеть в школе? Эти дополнительные занятия совсем не веселые! В библиотеке даже ни одной манги нет! Я не хочу быть в школе!
Он уже собирался завершить разговор, как ребенок, до этого покорно отвечавший, начал ныть и жаловаться, что не хочет оставаться в школе. В последние дни это стало повторяться через день.
Для Гёджина, который один растил сына и при этом работал на изнурительной работе, это был болезненный разговор. Чтобы занять ребенка, у которого уроки заканчивались рано, пока он сам не освободится, ему неизбежно приходилось полагаться на занятия в кружках.
Он пробовал отдавать его то на фортепиано, то на кулинарию, но неугомонный Чонхён везде устраивал проблемы. Переходя из одного кружка в другой, он в конце концов остановился на школьных продленках и занятиях в академии тхэквондо.
И вот теперь ребенку стало скучно и там. От этого у него начинала болеть голова.
— Черт возьми, сколько денег я вбухал в эту долбаную школу, а у них даже ни одной манги не найдется!
Вместо того чтобы отругать сына, Ча Гёджин выругался на школу.
— Нет, это я во всем виноват, — пробормотал он себе под нос.
Ему было тревожно отпускать сына сразу домой после школы, ведь его мог обидеть какой-нибудь отморозок. Тц…
Погруженный в тяжелые мысли, Гёджин постукивал пальцами по крышке бардачка.
— Тогда завтра после школы иди к папе на работу, — произнес он, приняв решение. — Побудь немного с Дондже-аджосси и поужинай с ним, а потом оттуда уже домой.
— Лааадно. Понял.
— Хорошо, сынок. Я тебя люблю.
—…
— Эй, я сказал, что люблю тебя. Вот ты наглый ребенок, совсем старика не слушаешь.
— Лааадно, я тоже… Все, пока!
Он был ребенком, в котором не было ни капли нежности, но он был переполнен озорством. Он даже не представлял, какое сложное решение принял отец, сказав ему идти к нему на работу.
Смотря на погасший экран, Гёджин вспомнил события нескольких месяцев назад.
В тот день он повел сына Чонхёна к себе на работу после вступительной церемонии в школе. Мальчишка тогда передрался со всеми старшими парнями и теми, кто был выше его ростом. Он оказался хуже заправских забияк, и в тот день менеджерам и официантам пришлось туго.
Это был полный срыв работы. Один из хостов, который и без того мучился от депрессии, даже расплакался и умолял: «Господин, сделайте хоть что-нибудь с Чонхёном».
В итоге Гёджину пришлось закрыть хост-бар раньше времени. Чтобы сгладить неловкость перед сотрудниками, он оплатил угощение и напитки со своей карты и устроил щедрый корпоративный ужин. А дома он сурово отчитал сына, и потом несколько дней мальчик бойкотировал его, ходя с обиженным лицом.
Тогда он поклялся, что никогда больше не будет брать его на работу, но… люди ведь такие. У них все идет не так, как они планируют.
Заново выпрямившись на кресле, Ча Гёджин глубоко вздохнул.
Хотя разговор уже закончился, телефон продолжал вибрировать. Он глянул на экран: от И Совона без конца сыпались новые сообщения. В только что очищенном чате скопились уже порядка десятка сообщений.
— С ума сойти!
И без того его голова готова была расколоться, а И Совон, казалось, только и искал повод добить его.
Гёджин швырнул телефон, который непрерывно гудел, на заднее сиденье.
Послышался глухой звук. Телефон отскочил от сиденья и шлепнулся на пол. Раздался довольно громкий звук, будто экран треснул, но ему было наплевать.
🍂🍂🍂
И Хиён поспешно переставил на сервировочную тележку бутылку алкоголя с английской этикеткой. Рядом он аккуратно разложил закуски, которые следовало подать на специально изготовленный мраморный стол. Обычно утро приходило быстро, когда он был занят работой, но пятничная ночь, когда толпы клиентов заполняли заведение, тянулась мучительно долго.
Толкая тележку и заходя в комнату, он сразу услышал шум. Это была низкопробная брань молодых, незрелых, но при деньгах клиентов или же голоса мужчин средних лет, оставивших дома жен и пришедших развлекаться.
К какой бы обстановке он ни привыкал, к такой привыкнуть не мог. Но И Хиён, словно машина, подавал угощения, делая вид, что не видит и не слышит происходящего.
— Блядь, из пятой комнаты снова вызвали. И Хиён, иди ты. Я должен сначала вот это отнести.
—…Хорошо.
Работа официанта не была трудной. Нужно было всего лишь приносить заказанное, убирать столы и выполнять мелкие поручения. Достаточно было, как сейчас, просто ответить «хорошо».
Но почему-то сегодня ответ застрял у него в горле. Если бы вызов пришел не из пятой комнаты, он бы кивнул сразу.
Посетители в пятой комнате, набежавшие едва распахнулись двери заведения, были всего лишь офисными служащими. Но от начальника отдела до его подчиненных, все оказались с погаными характерами. Уже с самого порога они хихикали, обменивались пошлыми шутками, а сев за стол, окончательно разошлись.
Даже выбирая хостов, они открыто издевались: у этого, мол, тело не такое, у того глаза уродливые. Видимо, дело было совсем плохо, если мужчины, которым отказали, вышли, сыпля проклятиями.
То же самое случилось и с официантом Ким Хёнсоком, который первым обслуживал пятую комнату. Услышав, что там творится, он кипел и не скрывал раздражения: говорил, что тошнит от этих ублюдков, которые даже тратиться не хотят, но ведут себя так отвратительно. Он даже демонстративно сплюнул.
С тех пор, когда бы ни прозвенел звонок из пятой комнаты, Хёнсок ловко ускользал и перекладывал работу на Хиёна. Остальные официанты поступали так же: стоило им понять, что там сидят скандалисты, они придумывали себе дела и исчезали, лишь бы не заходить туда.
И Хиён же уже в шестой раз за вечер входил и выходил из пятой комнаты и чувствовал, что измотан до предела. Обычно он работал с улыбкой, но он тоже был человеком. На этот раз ему тоже хотелось увернуться и проскользнуть мимо, как это делали коллеги, но…
Тук, тук, тук…
— Извините.
К несчастью, он не обладал ни хитростью, чтобы ловко выкрутиться, ни смелостью, чтобы выдать убедительную ложь, и потому снова вошел в пятую комнату.
— О, красавчик пришел? Прибежал сюда, сверкая своей задницей, за карманными деньгами?
—…Вам что-нибудь нужно?
— Смотри, какой стеснительный. Милый какой. Эй, мы тут пролили спиртное, стол в грязи, ну и штаны у меня мокрые.
http://bllate.org/book/12540/1116528
