Сюй Наньхэн всю дорогу пребывал в полудрёме. Путь из городского округа обратно в уезд пролегал по той же самой провинциальной, неровной дороге.
Фан Шию опасался, что Сюй Наньхэна может стошнить, потому старался ехать с постоянной скоростью, избегая резких нажатий на газ или тормоз, подобно собственному характеру: ровному, сдержанному, сосредоточенному.
Одинокий пикап мчал по тибетскому шоссе, в свете огней фар виднелась поднятая с дороги пыль. Этой дорогой Фан Шию бесчисленное множество раз проезжал туда-сюда за последние полгода. Большую часть времени за рулём в одиночестве, изредка на пассажирском сиденье был учитель Гу, иногда учитель Гу вёл, а он сам сидел рядом.
Когда они уже подъезжали к дому, у Фан Шию зазвонил телефон.
Стандартная мелодия, точно такая же, как будильник Сюй Наньхэна. Услышав звук, учитель Сюй будто активировался: глаза мгновенно раскрылись, и он начал шарить вокруг, пытаясь найти источник шума и отключить его.
Однако они сидели в салоне машины. Проспав всю дорогу, Сюй Наньхэн не сразу осознал, где находится. Он терпеть не мог эту мелодию будильника. Правой рукой он ощупал дверь, но не нашёл телефона, затем потянулся налево.
Ремень безопасности сковывал движения. В полусне он суетился, и движения его становились резче. Фан Шию сразу заметил, что тот проснулся. Телефон лежал в кармане брюк. Он сбросил скорость и остановил машину. В этот момент рука Сюй Наньхэна нащупала рычаг переключения передач, затем продолжила движение к водительскому сиденью.
Так она оказалась на бедре Фан Шию. Который застыл, не смея пошевелиться.
Учитель Сюй точно определил источник звука — в кармане брюк Фан Шию, но вот точности рук ему не хватало. Поняв, что рингтон играет откуда-то выше того места, которое он трогает, учитель Сюй логично двинул руку вверх.
И наткнулся на самое сокровенное жизненноважное место доктора Фана.
Телефон Фан Шию всё ещё звонил. Сюй Наньхэн начал по-настоящему сердиться — почему этот будильник не умолкает?! Рука его надавила сильнее, брови нахмурились, и он... резко сжал.
Фан Шию мысленно возблагодарил небеса, что уже остановил машину. Он закрыл глаза, выдохнул, схватил Сюй Наньхэна за запястье, убрал его руку, затем вытащил телефон и ответил.
— Учи... тель.
— М? Что с твоим голосом? Плохо себя чувствуешь?
— Нет, кхм, я... водой поперхнулся, — Фан Шию соврал.
— А, ясно. Ты уже дома?
— Почти, — кивнул Фан Шию. — Только припарковался, сейчас поднимусь.
— Ладно. Завтра поедешь в деревню? И хорошо, последние дни без передышки, в деревне хоть поспишь больше.
Фан Шию удивился. Учитель Гу обычно проявлял заботу иначе: покупал ему витаминные комплексы, в столовой подкладывал рыбы или мяса. Его забота была прямой и простой, иногда он переводил деньги. Но редко выражал её так открыто словами, как сегодня.
— А... да, — Фан Шию насторожился. — Пап, у тебя там... всё в порядке?
Учитель Гу чуть запнулся, затем сказал:
— Та операция, что шла после нашей... сердце не запустилось.
— ...
Учитель Сюй немного протрезвел. С откинутого сиденья, он видел его не в профиль, а немного со спины: Фан Шию держал телефон в левой руке, а правой всё ещё сжимал запястье Сюй Наньхэна.
Но учитель Сюй всё же почувствовал, что с доктором Фаном что-то не так: его рука напряглась, поза застыла. Желая утешить, Сюй Наньхэн высвободил свою руку из захвата Фан Шию, и, когда их руки соприкоснулись тыльными сторонами, он перевернул свою ладонь и сжал его.
Фан Шию спросил:
— Та операция ведь не твоя была?
— Не моя, — ответил учитель Гу. — Заведующего Шао. Он вышел и рассказал мне все этапы. Но сердце так и не заработало. Тот пациент... Почти твой ровесник.
Фан Шию беззвучно вздохнул, но слегка расслабился. Случаи, когда пациента не удаётся спасти на операционном столе, происходят, что в Тибете, что в Пекине.
Особенно в кардиохирургии. Врач действует строго по протоколу, всё идёт своим чередом. Кровотечение останавливают, делают пластику, протезирование, ушивание. Один пациент после запуска сердца выписывается через неделю, а другой — никогда больше не откроет глаз.
Врачам положено быть хладнокровными, это верно. Но врачи тоже люди.
Медицина родилась из врождённого стремления человека спасать умирающих.
— Ты... — Фан Шию перевёл дух. — Мы ничего не можем с этим поделать. Помнишь того пациента с пересадкой почки у пекинского заведующего Ляо? Всё шло прекрасно, моча уже пошла, а потом случилась острая реакция отторжения.
Учитель Гу тоже вздохнул:
— Да. Мы делаем всё, что можем. Ладно, раз ты на месте, хорошо. Ложись пораньше.
— Ты тоже отдохни.
Закончив звонок, Фан Шию повернулся и увидел, что Сюй Наньхэн приподнял спинку сиденья и держит его за руку. Он посмотрел в глаза Сюй Наньхэна, его взгляд уже немного прояснился.
— Что-то случилось? — спросил Сюй Наньхэн.
Из-за подспупающих сушняков голос его стал хрипловатым.
Двигатель машины давно остывал, в салоне воцарилась такая тишина, такое безмолвие посреди и без того спокойной уездной ночи, что было слышно только дыхание.
Фан Шию сказал:
— Да... та операция, что шла после нашей. Пациента... не спасли.
Сюй Наньхэн приоткрыл рот, но ничего не сказал, лишь сильнее сжал его руку, пытаясь утешить.
— В основном... из-за возраста, совсем молодой, одних лет со мной, — Фан Шию сжал губы. — Поэтому отец, узнав, позвонил мне.
Сюй Наньхэн понял. Он сглотнул и тихо произнёс:
— Мне очень жаль.
— Когда я только... — Фан Шию прокашлялся, прочищая горло, — когда я только пришёл в кардиохирургию, отец не раз говорил мне: «Будет много случаев, когда ты сделаешь всё возможное, будешь чётко следовать своему опыту, книжным знаниям, указаниям наставников, отечественным и зарубежным записям операций, но...»
Сюй Наньхэн сжал его руку ещё крепче.
Фан Шию не стал продолжать, не нужно было договаривать. Сюй Наньхэн понимал.
— Один медик сказал: «Медицина — это иногда лечить, часто помогать, всегда утешать», — произнёс Фан Шию. — Пошли, выходим. Ляжем пораньше.
Сюй Наньхэн отстегнул ремень безопасности, усмехнулся и сказал:
— Ложимся пораньше, пьём больше горячей воды.
Фан Шию заметил у Сюй Наньхэна некоторую «запоздалую реакцию». Хотя в медицине такого термина нет, в конце концов, болезни редко следуют учебникам. У Сюй Наньхэна высотная болезнь проявилась почти через месяц пребывания на высокогорье, а стошнило его спустя два часа после выпивки.
Вернувшись в квартиру, он едва успел снять куртку, как Сюй Наньхэн внезапно почувствовал неладное, ворвался в туалет и принялся блевать над унитазом.
Пока его тошнило, Фан Шию, пользуясь этой «запоздалой реакцией», вскипятил воду, зашёл в спальню и поправил постель.
Затем в ванной с шумом включился кран — он полоскал рот. Закончив, он хотел смыть унитаз душем, но перепутал вентили, и мощная струя хлынула на него сверху... пришлось раздеться и идти купаться.
В этой суматохе он, наконец, приоткрыл дверь ванной и жалобно позвал:
— Доктор Фан...
Фан Шию снял часы, затушил сигарету, поднялся с дивана и подошёл к двери:
— Распоряжайся.
— Полотенце, пижама, белье.
— Сейчас.
После рвоты стало гораздо легче. Сюй Наньхэн лёг и сразу уснул. Не выспавшись прошлой ночью, утомившись за день в дороге и выпив вечером, он отключился за секунду.
Этот день показался Фан Шию очень долгим.
На самом деле, бывало и гораздо тяжелее. Он и по 36 часов подряд оперировал, писал истории болезней, назначал лечение, и даже ночевал в больнице по четыре-пять дней, делая операции сутки напролёт, а затем заступая в ночную смену. Выходил из больницы в восемь утра, словно на свободу, и смотрел на сине-голубое пекинское небо. Но даже тогда дни не казались такими длинными.
Сегодняшний чувствовался слишком долгим.
Фан Шию посмотрел на глубоко уснувшего учителя Сюя. Он не знал, сколько тот вспомнит, проснувшись на рассвете. Хотел, чтобы запомнил, и боялся этого.
Эти нерешительные, полные опасений чувства были для Фан Шию в новинку. Сам по себе он довольно спокойный человек. Во многом из-за намёков окружающих и обстоятельств: после поступления в мединститут не только учитель Гу, но и другие преподаватели твердили, что в больнице нужно всегда сохранять спокойствие. Ты увидишь много бедных, беспомощных людей, всё многообразие жизни. Ты не сможешь спасти каждого, будь готов оказаться бессильным.
А Сюй Наньхэн в этом походил на него. При свете луны, просачивающимся сквозь щель в шторах, Фан Шию смело разглядывал его черты, пока тот спал.
Брови учителя Сюя были густыми, ресницы длинными, а спящее лицо — безмятежным. На мгновение Фан Шию захотелось засыпать, глядя на это лицо, каждую ночь. Он такой милый: хмурясь с сигаретой на ночном шоссе или лукаво глядя на него с нагловатым «посмотрим, кто осмелится подать на меня в суд!».
На самом деле Фан Шию искал оправдание своей внезапной, сильной, словно болезнь, влюблённости. Он, как и Сюй Наньхэн, пытался объяснить это научными методами, будто поставить диагноз. Однако Фан Шию понимал яснее: невыразимые чувства нелогичны и беспричинны. И доктор Фан отдавал себе отчёт, что за всё время существования хирургии встречалось слишком много необъяснимых случаев, что уж говорить о влюблённости в того, кто тронул сердце.
— Проснулся, — Фан Шию сидел за обеденным столом, услышав, как открывается дверь спальни, и обернулся. — Как самочувствие? Голова болит? Желудок не беспокоит?
С этими словами он закрыл ноутбук, встал и продолжил:
— Я сварил кашу. Сначала выпей воды, вот.
Сюй Наньхэн был в ступоре. Впервые в жизни с сильного похмелья, голова ужасно раскалывалась. Он потирал глаза:
— Болит... и глаза болят, и шея.
Он почувствовал, как его взяли за запястье и опустили руку. Фан Шию сказал:
— Не три.
Сюй Наньхэн посмотрел на свою схваченную руку. Это положение и ощущение смутно напоминали что-то знакомое, будто его уже так ловили... но память осталась расплывчатой и обрывочной.
— Голова сильно болит, — он посмотрел на него. — Доктор Фан.
— Сначала поешь каши, потом дам обезболивающее, — сказал Фан Шию.
Похоже, тот ничего не помнил. Когда Сюй Наньхэн зашёл в ванну, Фан Шию коротко вздохнул, не понимая сам, от облегчения или сожаления. Обезболивающее лежало рядом с кружкой. Фан Шию убрал ноутбук, зашёл на кухню, налил кашу. Окно за горшочком с кинзой было приоткрыто, и ветерок остужал горячую миску.
А заодно и его самого, разгоряченного.
— У тебя отличное здоровье, раз можешь закаляться на холодном ветру с утра, — Сюй Наньхэн вышел и подшутил над ним.
Фан Шию обернулся, и Сюй Наньхэн прищурился. Хотя у него не было близорукости, он будто надеялся так разглядеть яснее, но расплывчатым был не Фан Шию перед ним, а Фан Шию в его памяти.
Казалось, прошлой ночью он тоже видел его с такого ракурса, сбоку-сзади. Только тогда это происходило в тёмном салоне машины, а не ярким утром.
Фан Шию поставил кашу на стол, окинул его взглядом.
— Головная боль в глаза отдаёт. Ешь, потом поедем обратно в деревню.
Сюй Наньхэн сел за стол.
— На этой неделе ты там дежуришь?
— Да, пробуду неделю, — ответил Фан Шию. — Неделю приём, неделя выездная помощь.
Они сидели лицом к лицу. Фан Шию был одет в домашнее, и Сюй Наньхэн невольно взглянул на его грудь. Тут же в сознании всплыли чужие, но будто принадлежащие ему обрывки воспоминаний, и это оказалось ужасно, потому что в тех картинах он, кажется, трогал эти грудные мышцы.
— Учитель Сюй, — Фан Шию смотрел на него.
— А? — Сюй Наньхэн очнулся.
— Уже не горячая, можно есть, — напомнил ему Фан Шию. Заодно оценил его взгляд и выражение лица. Сюй Наньхэн встретился с ним глазами на мгновение, затем быстро отвёл взгляд. Этот доктор тоже обладал пугающим проницательным взглядом.
Три часа спустя они добрались до въезда в деревню.
После того снегопада окончательно похолодало, началась ранняя зима.
Больших чёрных яков в загонах местные жители укрыли ватными одеялами. По дороге в деревню они видели пастухов-тибетцев. В холода те носят с собой термосы с горячим чаем.
Видимые снежные горы покрылись новым слоем снега. Фан Шию сказал, что он не растает теперь до самой весны.
Поэтому зимой в Тибете царит особая тишина, даже птицы не летают.
Машина остановилась у входа в школу. Выйдя, Сюй Наньхэн сладко потянулся и воскликнул:
— Всё-таки наша деревня лучше!
Фан Шию усмехнулся:
— Зайдёшь на обед?
— Вряд ли, судя по дыму из кухни, там учитель Сонам Цомо, — Сюй Наньхэн повернулся и помахал ему рукой. — Иди.
Фан Шию кивнул, но в тот момент, когда Сюй Наньхэн повернулся к школе, он снова опустил стекло пассажирской двери и окликнул его.
Он не назвал его «учитель Сюй».
— Сюй Наньхэн.
Сюй Наньхэн застыл. Он замер примерно... на полсекунды. Если секунда — это «тик-так», то после «тик» Сюй Наньхэн с отчаянием осознал —
Совпало. Совпало с одним из обрывков воспоминаний. Он вспомнил.
И доктор Фан тоже это понял.
По пьяни трогал его за грудь, и трогал его... Там.
Фан Шию в машине, увидев, как он замер, улыбнулся.
Сюй Наньхэн обернулся. Выражения их лиц говорили сами за себя, оба всё понимали. Он горько усмехнулся и сказал:
— Не называй людей внезапно по полному имени, это пугает, доктор Фан.
— Всё же лучше, чем когда внезапно трогают за...
— Ладно! — перебил его Сюй Наньхэн сжав кулаки и слегка покраснев. — Зачем спорить с пьяным?
Фан Шию невинно ответил: — Я не собирался ругаться. Просто хотел спросить, Сюй Наньхэн, то, что ты сказал прошлой ночью, — правда?
У тебя нет ни девушки, ни парня?
Сюй Наньхэн пару раз моргнул:
— Правда.
— Тогда я пойду, — сказал Фан Шию.
— Ага, — Сюй Наньхэн ошеломлённо кивнул.
http://bllate.org/book/12537/1329003
