Готовый перевод Rebirth in the Youth of the Xianzun [Transmigration into a Book] / Перерождение во времена юности сяньцзуна [Трансмиграция в книгу🔥] ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ.: Бухуэй (IX). Уцин-дао.

Янь Цин прекрасно знал: когда голова ещё ясно не мыслит, к Се Шии лучше не лезть. С их встречи, похоже, каждую огреху в его словах тот уже заметил, просто не счёл нужным озвучивать.

Голос у Се Шии был лёгкий, а вопросы — один к одному, в самую мякоть; словно комар укусил — вроде не больно, а неприятно. Снежный ветер тянул через крытые галереи, морозом проветрив Янь Цину остатки одурманенной головы. Мысли немного прояснились.

Он хмыкнул про себя: не зря же у него «лиули-сердце»*, ледяное да прозрачно-холодное.

* Лиули-сердце — 琉璃心 — метафора «сердца как лиули»: в буддийско-даосской традиции 琉璃 — и «цветное стекло/глазурь», и «ваидурья» (лазурит) из «семи сокровищ». Образ — кристальная чистота, прозрачность, без примесей и пятен; твёрдость и холодная беспристрастность. В формуле «无情道，琉璃心» это идеал пути «без чувств»: ясный ум без привязанностей. Отсюда и «ледяное да прозрачно-холодное» — подчёркивает и чистоту, и эмоциональную «минус-температуру».

Три вопроса выглядят будто ни о чём, а попробуй ответь на них честно, и клубок разом узлами завяжется.

Янь Цин отказался отвечать и для порядка возмутился:

— Почему я задаю один вопрос, а плачу как будто за три?

Се Шии не удостоил это вниманием, и не сказал, что прочие любопытные ответы у него жизнью покупают. Если он не хочет говорить, он не станет ни врать, ни уходить — он знает массу способов заставить спрашивающих закрыть рот. Но с Янь Цином методы, увы, сложнее.

Как и ожидалось, Се Шии тихо усмехнулся и ровно произнёс:

— Янь Цин, в следующий раз, пока не решил, чем платишь, не задавай вопросов.

Он стоял в метели, и, приглушив немного свою подавляющую властность, добавил:

— Пойдём внутрь.

— Держи, присмотри за этой дурной «птицей». Чтоб никуда не улетела и не портила мне репутацию, — Янь Цин сунул ему Недодобился.

Недодобился: «???»

Се Шии молча протянул руку и принял абсолютно почерневшего душой, утратившего смысл жизни Недодобился.

***

Когда Янь Цин вошёл в Мэйлин, тонкий наст снега издавал едва слышный хруст под его ногами. Вздрогнули пичуги, качнулись чёрные ветви; лепесток красной сливы, припорошённый снегом, шлёпнулся ему на лицо — холодом пробрало до дрожи. Он снял цветок с межбровья, задумчиво зажал его зубами, и в мыслях ещё раз раздраженно прошёлся по Се Шии.

«Ну да, гений. Молодец какой — действует по аналогии…»

Ханьчи на Юцин-фэне лежит прямо в центре рощи — под невысокой скалой, среди ледяной стужи; и всё же рядом почему-то упрямо торчит пучок молодой травы.

Янь Цин поправил волосы, совершенно естественно расстегнул пояс, шагнул, и опустил ногу в Ханьчи. После перерождения он толком видел себя лишь в ту ночь, мельком — в луже на земле; сейчас наконец нашлось время рассмотреть свою внешность как следует.

Вода Ханьчи смывает скверну и выгоняет застарелую грязь из меридианов. Тонкие чёрные нити понемногу выходили из тела и тут же растворялись в воде; кожа у Янь Цина на глаз становилась светлее, прозрачней, будто подсвеченной изнутри.

Слегка влажные чёрные волосы, склонённая к воде голова — и вот в зеркале Ханьчи проступил силуэт: прекрасные глаза с персиковым разрезом, тонкие брови, черты выверенные, изящные, цвет кожи — как весенний рассвет.

Не меняя выражения лица, он коснулся уха. Красная нитка на пальцах намокла и, тяжелея, скользнула к ключице.

Раз он очнулся в теле Янь Цина, значит, в тот миг, когда Янь Цин стоял на коленях в родовом храме, хозяин тела уже был мёртв.

Смерть Янь Цина — загадка. И причина его собственного возвращения — тоже.

Янь Цин смотрел на красную нить в ладони; взгляд потемнел, утаивая всё, что шевельнулось внутри.

***

Секта Люгуан, клан Инь.

Небо и земля пустынны и холодны. В родовом храме клана порыв ветра взвился резким порывом: трепещут ритуальные полотнища, белые бумажные цветы колышутся.

Похоронные «бумажные деньги» вихрями мечутся по полу, легко касаясь двух стоящих по центру гробов.

Тяжёлые сандаловые гробы безмолвны. На коленях перед ними молча стоит супруга цзунчжу в простой траурной одежде, с белым цветком в волосах. Лицо у нее белое, как снег.

Пожилой слуга пытается ее утешить:

— Фужэнь… Лампы души Инь Гуаня и Инь Сяня, двух шао-цзунчжу, погасли. Мёртвых не вернуть. Пожалуйста, берегите себя, не губите здоровье…

У неё сквозь сжатые зубы вырвался всхлип; плечи дрогнули, горе захлестнуло до предела.

Рядом, заложив руки за спину, стоял цзунчжу секты Люгуан, Инь Ле. На вид — в самом рассвете лет; черты лица суровые, в межбровье — алый ромб, ярче, чем у кого бы то ни было. На чёрном одеянии вышита ярко-жёлтая луна, вокруг — россыпь звёзд; при каждом холодном порыве ткань дрожит.

— Чего ты рыдаешь, — ровно сказал Инь Ле. Его хищный взгляд скользнул по двум гробам, словно там лежали вовсе не его сыновья, а два не имеющих к нему отношения чужака.

Супруга вскинулась:

— «Чего я рыдаю?» Это мои дети, которых я носила десять месяцев! Почему я не должна рыдать?!

Сдерживаемая все это время ненависть прорвалась, глаза налились такой краснотой, будто вот-вот кровью брызнут:

— Инь Ле, сколько раз я говорила тебе не лезть к клану Цинь! Ты не слушал! Видишь теперь, какую цену мы платим?! Это твои родные сыновья… оба твои сына погибли в руках Союза Бессмертных! Погибли от руки Се Ина!

Слёзы дрожали на ее ресницах, дыхание сбивалось:

— Они вот так умерли… а мы даже не имеем права держать зло, не можем возразить, не можем тайно отомстить! — голос её срывался, крепчал, рвался в крик. — Инь Ле! Теперь ты доволен?!

Пожилой слуга тяжело вздохнул и шагнул ближе:

— Фужэнь, вам нельзя так волноваться. Пожалейте себя.

Она отдёрнула руку, осела на колени и разрыдалась.

— Бабы, — фыркнул Инь Ле с презрением.

— «Бабы»? — она подняла покрасневшие глаза. — Инь Ле, раз уж ты сам не можешь тягаться с Се Ином, перестань водить моих детей на смерть!

Его перекосило от злости:

— Молчи! Что ты вообще понимаешь?!

— Что я понимаю? — она смотрела прямо. — Я понимаю, что власть Союза Бессмертных тянется через весь Наньцзэ-чжоу. Понимаю, что нынешнее положение Се Ина непоколебимо: никто его не сдвинет! Клан Цинь — это клан Цинь; они далеко, на Цзицзинь-чжоу. Как бы ни тянулись руки Союза Бессмертных, туда не дотянутся. А мы сейчас прямо у секты Ванцин под носом. Се Ин… чтобы убить, ему не нужны причины. Инь Ле, меч Бухуэй однажды всё равно опустится тебе на голову!

ПАХ!

У Инь Ле вздулись жилы на шее; взбешённый и униженный, он взмахнул ладонью и раздался звук пощёчины:

— Шваль! Я сказал, заткнись!

Супруга цзунчжу вскрикнула, прижала ладонь к щеке и отвернулась.

Старый верный слуга клана Инь, увидев это, растерялся, дрожащими руками помогая ей подняться, торопливо зашептал:

— Фужэнь… может, вам вернуться передохнуть? Я останусь на бдении у гробов шао-цзунчжу Инь Гуаня и Инь Сяня.

Супруга цзунчжу плакала навзрыд, глухо всхлипывая.

Порыв ветра тронул ритуционные полотнища*. В родовой храм вошёл кто-то еще. Раздался чистый голос, неторопливый, с ленивой интонацией:

* Ритуционные полотнища (灵幡) — похоронные/мемориальные стяги, устанавливаемые при трауре у гробов/в родовом храме; трепещут на ветру, несут имена усопших и символизируют «проводы» души.

— Фужэнь-цзунчжу, странно вы мыслите. Вместо того чтобы винить Се Ина, убившего ваших детей, вы пеняете здесь цзунчжу Иню. Зачем?

Алые одежды, белые сливы на ткани. Серебряная маска. Цзицзинь-чжоу. Клан Цинь.

Инь Ле опешил, затем кивнул:

— Господин Цинь.

Третий сын клана Цинь, Цинь Чанси, склонил голову, и, будто жалея и вздыхая разом, произнёс:

— Фужэнь-цзунчжу, если вы и правда любите своих умерших детей, отомстите за них и убейте Се Ина.

Супруга мгновенно умолкла; лишь стиснула зубы и, дрожа, уставилась на него.

Цинь Чанси поиграл складным веером и мягко продолжил:

— Мысли у Се Ина бездонные, методы беспощадные. Если и дальше оставим его вершить власть, не счесть трагедий, где «белые волосы провожают чёрные». По-моему, первоочередная задача Девяти Великих Сект — стащить его с пьедестала Союза Бессмертных.

— К чему вы ведёте?

Супруга цзунчжу прикусила губу; настороженность в глазах ослабла. Цинь Чанси сделал ещё шаг, провёл пальцами по белым бумажным цветам на крышках гробов. Маска хорошо прятала лицо, но голос прозвучал низко и скорбно:

— Вы ошиблись в одном. Клан Цинь даже на Цзицзинь-чжоу не в безопасности. Мои двоюродные братья, Чанфэн и Чантянь, вчера погибли от рук Союза Бессмертных. Вместе с ними умерли Ло Я и Чэн Сюэ из клана Сяо из Линцюй.

Он помолчал и уже ровно закончил:

— Это, безусловно, почерк Се Ина. Сотню лет был в затворе, и первым делом, выйдя, убил шестерых. И каждый — наша плоть от плоти.

Инь Ле нахмурился:

— И в клане Цинь, и в клане Сяо — тоже трупы…

— Что есть такое, чего Се Ин не осмелится сделать? — усмехнулся Цинь Чанси. — Разве вы забыли ту ночь, когда он впервые вошёл в Сяоюй-дянь? Меч Бухуэй прямиком снёс головы трём старшим чанлао трёх сект; ступени Сяоюй-дяня обагрились кровью. Но он просто вытер клинок, и шаг за шагом пошёл вверх.

Инь Ле, услышав о той давней ночи, резко замолчал. Пальцы, скрытые в рукаве, сжались до побелевших костяшек.

Ночь, когда Сяоюй-дянь захлебнулся кровью, будто была вчера.

Се Ин был слишком молод и слишком заметен. Кроме его учителя, сяньцзуна Лэчжаня из секты Ванцин, из остальных восьми цзунчжу почти никто не желал мириться с тем, что какой-то двухсотлетний мальчишка окажется над ними.

Восемь цзунчжу хранили показное молчание, не желая ударить в лицо перед Лэчжанем; а вот у троих тайшан-чанлао секты Фухуа прямо на собрании возникли вопросы.

По наущению Цзин Жуюй злоба у них так и сочилась из глаз; они истерили, давили возрастом и старшинством и раз за разом вопрошали: по какому праву он садится на место главного в Сяоюй-дяне?

Се Ин, стоя посреди толпы, поднял взгляд и быстро доказал своё право. Никто не ожидал удара. Как никто тогда не видел, что под обликом «ясный ветер, светлая луна» у этого любимца неба прячется хребет из лютого, безумного холода.

В ту пору он был на поздней стадии Хуашэнь. И как только Бухуэй выскользнул из рукава, ледяной блеск метели разом сковал Сяоюй-дянь.

Мгновение — и трое чанлао, ещё секунду назад размахивавшие руками, уже валяются без голов. Кровь хлестнула, дорожкой легла к ногам Се Ина — и дальше, по ступеням.

Алые брызги окропили его брови и веки, и брызнули на ярко накрашенные ногти Цзин Жуюй, на которых они были почти не видны. Цзин Жуюй вскочила; ненависть и ярость в её глазах полыхнули, и разнёсся крик — имя Се Ина.

Зал ахнул. Из тьмы шагнули бесчисленные ученики Союза Бессмертных; давление силы разлилось по всем углам.

Лёд Сяоюй-дяня накрыл небо и землю. Ни звука не было слышно в зале...

Многие детали той ночи Инь Ле помнил до сих пор.

Помнил, как одна за другой вспыхивали негасимые лампы.

Помнил головы, катившиеся по полу.

Помнил три пары глаз, не смеживших век в смерти.

Помнил чистые, прозрачные как будто нефритовые ступени вверх, вверх…

…И очень отчетливо помнил, как Се Ин бледной, холодной рукой равнодушно стирал кровь с клинка.

Он помнил, как тот поднимался — шаг за шагом. Шаги тихие, медленные. Тончайшая вуаль скользила по окровавленным телам, не подхватывая ни пылинки. Им всем осталось только смотреть на далёкий, холодный силуэт спины. Одежды, как снег, беззвучно легли на залитые кровью ступени — и с той поры, казалось, неизбывная холодная тень накрыла все Верхние Небеса.

— Цзунчжу Инь, — негромко сказал Цинь Чанси, — как думаешь, есть ли хоть что-то, на что Се Ин не решится?

В этот момент снаружи прорезал воздух отчаянный крик о помощи:

— Цзунчжу! Цзунчжу! Скорее спасите шао-цзунчжу!

Инь Ле очнулся от воспоминаний, поднял взгляд, разглядел пришедшего и опешил:

— Чэнъин?

С тех пор как Се Ин снял запирающий великий массив, Чэнъин буквально на себе нес Инь У-ваня обратно в секту. Мечная воля Бухуэя угодила прямо во «врата жизни» и Инь У-вань держался на последнем вздохе. Чэнъин донёс его до родового храма; лицо белое, без капли крови, а алый ромб меж бровей будто прихватило инеем.

Супруга цзунчжу, стоявшая на коленях и вытирающая слёзы, услышав имя, застыла. Она, покачиваясь, поднялась, выбежала, и, увидев измождённого Инь У-ваня, пронзительно вскрикнула и кинулась к нему:

— У-вань! У-вань! У-вань, что с тобой?!

Двух детей она уже потеряла; ещё одной смерти собственной крови она бы не вынесла. Сжав его в объятиях, она рыдала навзрыд, потом вскинула голову и голос ее сорвался на визг:

— Чэнъин!! Я велела тебе забрать его из школы Хуэйчунь! Это ты так «забрал»?! Это что, люди из Хуэйчунь? Эти презренные смертные довели У-ваня до такого…… Я их всех по одному изрублю на куски!

Губы Чэнъина дрогнули:

— Нет, Фужэнь. Это сделал Се Ин.

Мир мгновенно онемел и все её крики застряли в горле. Она дрожала, как белый цветок на ветру; пальцы сводило судорогой. В конце концов она ещё крепче прижала к себе Инь У-ваня и уронила голову ему на плечо, плача в голос.

Инь Ле буквально окаменел; при виде умирающего сына лицо не дрогнуло, а сейчас наконец пошла трещина:

— Се Ин? Да как вы вообще умудрились столкнуться там с Се Ином?!

И прежние смерти — Инь Гуаня с Инь Сянем, и четверых с Цзицзинь-чжоу — тоже были от рук Союза Бессмертных. Сам Се Ин не показывался, сидел в Сяоюй-дяне и играл из тени.

Почему же именно самый никчёмный из его сыновей столкнулся лоб в лоб с Се Ином?

Чэнъин, весь в холодном поту, честно доложил:

— Цзунчжу… Се Ин отправился расследовать дело Цзысяо. Мы на него нарвались и он тяжело ранил шао-цзунчжу. И велел вам завтра явиться в Сяоюй-дянь… чтобы дать объяснение.

— Дело Цзысяо?! — выдохнул Инь Ле.

Чэнъин кивнул, бледнея.

— Вы были в школе Хуэйчунь? — глаза Инь Ле налились кровью.

Чэнъин не понимал, отчего цзунчжу так взбесился:

— Да…

Кровь прилила к голове; Инь Ле развернулся, подскочил, схватил супругу за одежду, заставил задрать голову:

— Это ты отправила Инь У-ваня в Хуэйчунь?! Ты?!

Она дрожала как лист на ветру, но на этот раз молчала.

Когда-то, случайно подслушав разговор Инь Ле с людьми клана Цинь, она узнала о «деле Цзысяо». Пожалев младшего сына с низким даром, она тайком отправила его попытать счастья: Предел Дунсю — наследие павшего высшего, редчайшая возможность. Кто ж знал… что всё обернётся вот так.

— Дрянь! — Инь Ле едва не захлебнулся яростью. — Ты понимаешь, что на этот раз ты меня угробила?!

Долго молчавший Цинь Чанси, наконец, поднял веер и мягко преградил ему путь:

— Цзунчжу Инь, не горячитесь. По мне, раз Се Ин зовёт вас в Сяоюй-дянь, это может быть даже к лучшему.

— Се Ин — бездна на двух ногах, — глаза у Инь Ле налились кровью. — Позовёт, и обратно уже не вернёшься, так?

— Нет, — возразил Цинь Чанси. Он раскрыл веер; под серебряной маской губы тронула тень улыбки. — Вы, возможно, не знаете: ещё сто лет назад, когда он вошёл в город Шифан-чэн, его Уцин-дао* треснуло. Эти сто лет затвора… боюсь, он начал с нуля.

* Уцин-дао (无情道) — доктрина «пути без чувств»: культивационный путь, предполагающий отрешённость и подавление привязанностей; часто парно с «лиули-сердцем» в формуле «Уцин-дао, лиули-сердце».

— Что ты сказал? У Се Ина разбилось Уцин-дао? — Инь Ле вытаращил глаза.

— Да, — кивнул Цинь Чанси. — Даже при его даре… разрушить путь и строить заново, дойти снова до вершины… теперь он вряд ли пойдёт на прямую стычку с Девятью Великими Сектами. На этот раз я пойду с вами в Сяоюй-дянь.

***

Юцин-дянь, боковая комната.

Помывшись, Янь Цин накинул чёрный плащ, вышел и уселся напротив Се Шии. Недодобился лежал кособоко на столе и уныло хлопал ресницами; Янь Цин не удержался от смеха, подпёр щёку ладонью, и ткнул его пальцем:

— Йо, да это же Недодобился. Час тебя не наблюдаю — и ты уже онемел?

Завидев хозяина, «всесильные» красные глаза с огромным трудом выдавили две слезинки. Он хлопнул крылом, перекувыркнулся, и юркнул к нему в рукав, замуровавшись там как будто навеки: пусть жестокий мир подождёт.

Янь Цин снова рассмеялся, потом поднял голову и с любопытством спросил Се Шии:

— Что ты с ним сделал?

Похоже, Се Шии и правда уже наигрался в эту пустую пьеску: поднял руку, собираясь снять белую повязку с глаз, и холодно сказал:

— Сам вырастил, с него и спрашивай. Я-то тут при чём?

— Потрясающе, — искренне удивился Янь Цин. — Оставил тебе мою летучую мышь на минутку, вернулся, а он уже поникший как лист осенью. И это не твоя вина?

Се Шии усмехнулся, с издёвкой приподняв уголок губ. Янь Цин закатил глаза. Ну точно: стоит им с Се Шии побыть хоть немного «самими собой», и вот через две фразы уже перепалка.

Похоже, Се Шии сотни лет сам волосы не трогал, а тут ещё Янь Цин в прошлый раз завязал их так, что сам черт ногу сломит. Се Шии повозился немного, но развязать не смог, и едва заметно нахмурился.

Янь Цин, увидев это, лег лицом на стол и захохотал. Отсмеявшись, он наконец лениво протянул:

— Сяньцзун, помощь нужна?

Ответа не последовало.

Янь Цин упёрся ладонью в стол, встал, наклонился к нему и насмешливо добавил:

— М-м… не геройствуй там, где не справляешься.

Он только что вышел из Ханьчи; волосы ещё влажные, за ним тянется лёгкий шлейф запаха слив. Шея и запястья, подчеркнутые чёрной тканью, казались ещё белее; голос лениво тянулся, кругом сплошная насмешка. Тёплое дыхание таяло, как пар.

Руки Се Шии замерли, губы сомкнулись в тонкую линию.

Янь Цин глянул на него, покачал головой с видом строгого наставника, и протянул ему руку:

— Молод ты еще, раз волос не жалеешь.

Он помог развязать белую ленту, которую сам же раньше играючи завязал. Несколько прядей Се Шии мягко намотались на его пальцы. Снаружи холодный свет играл на снегу, алые лепестки слив плавали в воздухе. Внутри плясали огни свечей, и когда белая повязка соскользнула, Се Шии медленно открыл глаза. Сине-зелёная дымка в них почти рассеялась, вернулся истинный цвет — чёрный, глубокий, холодный, с легкими фиолетовыми искрами… как вечная ночь, где снег лежит столетиями.

В свете ламп и луны Янь Цин стоял стройный и высокий, в руках — белая лента; он опустил взгляд на Се Шии и улыбнулся. Чёрная одежда, чёрные волосы; алая нить на запястье змейкой сползла на стол.

— И что мне дальше прикажешь делать? — его на мгновение тронуло хорошее настроение. — Просто сидеть на твоём Юцин-фэне и культивировать?

— Сперва переформируешь даньтянь, — ответил Се Шии.

— А как?

— Дай руку.

— О.

Янь Цин протянул правую; на кончиках пальцев Се Шии вспыхнула белая искорка. Его внутренняя сила была синей, холодной, как иней, а это — шэньши*.

*Шэньши (神识) — духовное сознание/восприятие; проекция сознания культиватора. Позволяет «зондировать» и вливать силу в чужое тело; у высоких стадий может использоваться как атака.

По всем правилам, если шэньши культиватора уровня Хуашэнь влить в тело культиватора Ляньци, тому должно разнести меридианы к демонам. Но Се Шии не обманул: боли не было совсем. Тёплая волна мягко разлилась по костям и жилам, стекла в даньтянь, и разбила в пыль повреждённое ядро. А потом духовная сила снова там собралась, и заново «свила гнездо» — будто весенний ветер прошёлся.

После этой «промывки до костного мозга» и пересборки даньтяня, Янь Цин ощутил себя как заново рождённым.

Длинные ресницы Се Шии опустились, голос ровно констатировал:

— С твоим нынешним статусом в секте Ванцин ты на Турнир Чистых Облаков не попадёшь.

— Почему? Разве Турнир не для всех?

— Если выйдешь во внешний тур и станешь биться вместе с саньсю, будет много хлопот. Лучший путь — стать учеником секты Ванцин.

— Мне кажется, второй путь хлопотнее. Требования у вас, сяньцзун, высоковаты.

— Раз уж ты мой старый знакомый, — спокойно сказал Се Шии, — по одарённости и корням с тебя много не спросят.

«……»

Чем больше он говорил, тем больше у Янь Цина возникало сомнений.

— Завтра схожу к цзунчжу и уточню, — добавил Се Шии, и, после небольшой паузы: — Старый знакомый.

— Разве ты завтра не идёшь в Сяоюй-дянь встречать Инь Ле? — Янь Цин неловко усмехнулся.

— Я велел ему прийти в Сяоюй-дянь и дать ответ. Не говорил, что появлюсь лично.

— А, то есть «встретиться» — это фигура речи, — хмыкнул Янь Цин, уже откровенно улыбаясь. — Се Шии, да ты за эти годы, кажется, врагов наплодил до горизонта.

— Возможно, — невозмутимо.

Он поднялся; окна в боковой комнате сами собой сомкнулись, отрезая метель.

— После перестройки даньтяня тело ослаблено. Ложись… старый знакомый.

http://bllate.org/book/12505/1113673