Готовый перевод Rebirth in the Youth of the Xianzun [Transmigration into a Book] / Перерождение во времена юности сяньцзуна [Трансмиграция в книгу🔥] ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ.: Цинфэн (V). Отец с матерью подарили мне корень клена…

Следующее воспоминание Цзысяо открылось сценой с одного из небесных пиров.

Меж зелёных гор летали миллионы лепестков — как ветер, что несет снег.

Се Шии спустился с высокого помоста; чёрные волосы струились шёлком, рукава текли, как белоснежное пламя.

Он был на уровне Хуашэнь и, разумеется управлял Пределом Дунсю как хотел: остановить местное время ему было легче лёгкого.

Картинка на пиру была сплошь мила и благолепна: сёстры из рода Цзин причёсаны подобно снежным шапкам на горах, красота без изъяна; вокруг гости чокались, смеялись, пили — короче, благодать. Только вот у Се Шии подол оставался снежно-белым, ни пылинки, и куда бы ни ступала его нога — видение крошилось, словно пепел, дюйм за дюймом.

Янь Цин: «……»

Он только что перебирал в памяти Топь Хэйшуй и Шэнь-юнь-чжи ди. И вот снова Се Шии.

И да, он изменился. В детстве Се Шии был ещё холоднее и мрачнее, чем сейчас, но тогда он напоминал упрямого гордого волчонка. С нарочно выставленными зубками, с упрямой моськой, но при этом его живые эмоции всё равно читались.

А повзрослев, он как будто позаимствовал эту отчуждённость с поверхности и утопил в самой глубине души.

Теперь его мысли уже не разгадаешь.

Взгляд Янь Цина скользнул к мечу Бухуэй. Древнее божественное оружие, ясное до прозрачности; холодный блеск как иней.

— Ты? — спокойно сказал Се Шии.

Янь Цин на миг завис, но мгновенно придумал роль. Он сделал круглые глаза, на лице вспыхнула надежда, привычно подступили слезы, и он с чувством выпалил:

— Да-да-да, это я! Сяньцзун Дувэй, как же мне повезло увидеть вас здесь…… я уж думал, помру в этом месте!

Се Шии на его дуракаваляние посмотрел без тени участия:

— Как ты сюда попал?

Янь Цин показательно шмыгнул, выдавил слезу и выдернул из рукава Недодобился:

— Страдаю я, сяньцзун. Вот эта тварюка силком затащила меня внутрь. Я шёл-шёл, блуждал-блуждал — а выхода нет! Бесит!

Недодобился: «……»

Недодобился кипел, но молчал. С той секунды, как понял, что перед ними тот самый Се Ин, он мечтал превратиться в булыжник.

Се Шии убрал меч, холодным взглядом мазнул по этой парочке, черная бахрома ресниц опустилась — и он просто пошёл дальше.

Янь Цин, честно отыгрывая роль, прижал Недодобился к себе и припустил следом:

— Сяньцзун, подождите…… не бросайте меня тут одного…… Сяньцзун, а как мы теперь выберемся?

Похоже, Се Шии тоже пришёл в Предел Дунсю за чем-то конкретным. И ходил он здесь не так, как Янь Цин. Янь Цин, с его нынешней крохотной Ляньци, может только следовать за ниткой воспоминаний Цзысяо — сцена за сценой, и чистая рулетка.

А Се Шии — нет. Он шёл холодно и властно: что ему было не нужно, он просто обращал в пыль.

Янь Цин: «……»

Жестоко.

Вот она, пропасть.

— Сяньцзун, это дорога к выходу? — невинно уточнил он.

Се Шии не ответил.

Янь Цин послушно заткнулся, прижал Недодобился к себе покрепче и с любопытством оглядывался по сторонам.

Дальше шли эпизоды «кроши-всех-без-остатка»: Цзысяо всю жизнь рубил нечисть и мародёров. Вспыльчивый, как вихрь в огне, его Шидуй рассекал всё, что считал «неправдой». Он клал головы «неверных», «неправедных», «жестоких», «глупых». Действовал стремительно, его ненависть к пороку была подобна огненному жару.

И при всём этом кровавом беспределе у него была единственная тихая гавань — та самая девушка в лазурном платье.

Потом Янь Цин узнал, кто она такая. Та самая девушка в лазурном платье звалась Цзин Жуюй, младшая дочь цзунчжу секты Фухуа. У неё была старшая сестра-близнец, которую звали Цзин Жучэнь.

Из воспоминаний Цзысяо Се Шии успел увидеть полностью только два — и оба, как назло, были связаны именно с этой девицей. Никакой великой любви, никаких «сердце разрывается и обратно не срастётся». Всего лишь два дождя.

Первый дождь.

Цзин Жуюй стояла с масляным бумажным зонтиком у дунфу Цзысяо. На подоле её лазурного платья белая вышивка тонким кружевом, влажный туман струился, делая ткань похожей на плавающий в волнах цветок. Пальцы тонкие, бледные, вцепились в ручку зонта, сама она дрожала вся, словно листик, пойманный ветром.

Она шептала сама себе, зубы стучали от страха и холода:

— Цяньбэй… сегодня мать опять меня отчитала. Сказала, что я извращённая, дурные мысли в голове, на культивации не сосредоточена. Влепила пощёчину и при всех чанлао унизила так, что лицо потеряла.

С каждым словом глаза её краснели всё сильнее.

— Но за что? Где я не права? В чём я извращённая? Я день и ночь занимаюсь, ни минуты себе поблажки не даю. Просто потому что дар у меня хуже, чем у сестры, всё это — шутка? Всё, чего я добиваюсь, для них смешно? За что?! Почему?! Только потому, что я родилась чуть позже, разница между нами такая огромная!

Она, Цзин Жучэнь, — будущая глава Фухуа-мэнь, всеобщая любимица, «девушка с небес», мягкая, благородная, утончённая. А я — клоун, позор семьи. Ни мать, ни старейшины не видят во мне хоть какой-то ценности. Цзин Жучэнь, Цзин Жучэнь… за что ей все лавры, а мне только унижения?!

Перед дунфу у Цзысяо густо росли клёны. По острым листьям катились капли дождя и падали ей на волосы.

Глаза у Цзин Жуюй постепенно налились багровым. Она вдруг швырнула зонт наземь, упала на колени прямо в клёновую листву, тонкая, как мотылёк, трепещущий под дождём.

— Цяньбэй… — всхлипывала она, едва дыша. — Цяньбэй, помогите мне, прошу… Я в тупике, не знаю, что делать. В Фухуа-мэнь нет ни одного человека, которому я могу довериться. Мать ненавидит, старейшины презирают. Цяньбэй… прошу вас…

Это ведь память Цзысяо, и взгляд — его. Он стоял внутри дунфу и смотрел на девчонку, что рыдала под дождём. Смотрел, как она закрывает лицо ладонями, как по мокрым волосам струится дождь.

И в тот миг он видел не её.

Капля воды скатилась по носу и застыла на крошечной родинке. В точности как у той девочки, которую он безжалостно убил…

Как у его сестры. Той, что носила две косички, с ясными глазами и мягким голосом, смеялась, как серебряный колокольчик, и бежала по тропам в горах с криком: «Гэ-гэ!*»

*Гэ-гэ (哥哥), старший брат; ласковое и уважительное обращение к старшему по возрасту мужчине, особенно среди родных или близких людей. Часто используется с оттенком привязанности и доверия.

Его ладони всегда были жёсткие, покрытые мозолями от ножа. И он, боясь поцарапать её кожу, каждый раз неловко прятал пальцы в рукав, как только касался лица ребёнка.

«Гэ-гэ!»

……«Цяньбэй!»

«Гэ-гэ, ты вернулся!»

……«Цяньбэй, помогите мне!»

Цзысяо распахнул глаза. В них бушевало безумие и боль. Его грубое, мрачное лицо с шрамом было словно воплощение злого духа, которого боялись все. Только семья смотрела на него с теплом. Только им он был нужен.

И именно эту теплоту он собственными руками похоронил в ту ночь, когда убил отца, мать и сестру. Той ночью он вырезал всю семью, и тем самым будто вырезал душу себе из груди.

С тех пор любой дождливый вечер был для него как нож в сердце.

Жизнь с каменной плитой на плечах.

Жизнь в кошмаре, который не рассеивается.

Листья клёна падали с деревьев, танцевали в воздухе и ложились к её ногам. Цзин Жуюй всё ещё рыдала в ладони, но сквозь пальцы вдруг увидела чёрные сапоги, расшитые узором фиолетовых молний. Она вздрогнула, замерла, медленно убрала ладони от лица. Ветер, дождь, клёновая роща… всё дрожало в сером мареве, а она подняла голову с радостным блеском в глазах сказала:

— Цяньбэй…

Цзысяо молчал. Безразличный, суровый, похожий на бога войны, он глядел на неё холодно, без тени чувств.

И всё же шагнул вперёд. Шёл, как мёртвец, но всё же подошел.

Цзин Жуюй радостно выпрямилась, встала из грязи и тут же вцепилась в рукав Цзысяо, словно клещ. В глазах ещё не успела выветриться жалкая обида, и на месте ее уже полыхнула густая, липкая ненависть.

Она голоском маленькой девочки, что вымаливает у старшего брата игрушку, жалобно протянула:

— Цяньбэй, помоги мне. Умоляю, помоги убить в секте Фухуа эту старую ведьму, Тяньцяо! Она презирает меня, унижает, да она готова своими руками затащить меня в ад... Если она не умрёт, следующим трупом стану я. Цяньбэй, спаси меня, защити меня, я больше не могу!

— Цянь-бэй, помоги мне…

— Цянь-бэй?

— Цянь-бэй!!!

И вдруг в воздухе разлетелась вдребезги вся роща молодого клёна, будто кто-то рвал её голыми руками.

Дождь не дал никакого исхода. Картинка застыла на том, как Цзин Жуюй тянется к нему и дёргает за рукав. Вся зелёная роща замолкла, а Цзысяо, сжимавший нож Шидуй, сам выглядел как ржавая сабля: тупой, молчаливый и отягощённый виной.

***

Янь Цин в душе только присвистнул. Ну да, мелкий культиватор третьего уровня Ляньци, а вот уже в прямом эфире смотрит на любовные страдания топовых фигур Девяти Великих. Бесплатный билет в драмтеатр, да ещё и в первый ряд! Окажись он один в Наньцзэ-чжоу, пришлось бы пахать учеником у порога, и фиг бы он вообще до Цзин Жуюй дотянулся, не то что до её тайных истерик.

Недодобился высунул башку, зыркнул любопытно:

— Эй, а я не понял. Эта баба же вроде с сестрой в засос дружила? Раньше вместе за ручку с Облачной ладьи сходили.

Янь Цин про себя фыркнул: «Дурак пернатый. Ты ж не знаешь, какие у людей отношения бывают. Запутанней сетей для рыбы».

Он прижал мышь к груди и украдкой перевёл взгляд на Се Шии.

Тот стоял чуть в стороне, держа изящную ладонь на Бухуэй. В профиль — ресницы как крылья чёрной птицы, нос точёный, словно вырубленный из горного хрусталя. Его взгляд прошил весь кленовый лес насквозь, и упал на Цзин Жуюй. Сверху вниз, равнодушно и холодно, с таким «я всегда выше» выражением, будто она просто пылинка на полу дворца.

Янь Цин ошарашенно отметил: ресницы у Се Шии, похоже, за эти годы ещё длиннее стали. Он даже наклонил голову набок, присматриваясь… и тут их взгляды встретились.

Се Шии холодно сказал:

— Досмотрел?

Янь Цин: «…??»

— Д-да, досмотрел, — судорожно сглотнул он. Потом вспомнил, что по легенде он тут играет роль туповатого нытика, и поспешно добавил: — Сяньцзун, а что это вообще за место? Эти люди кто такие?

Се Шии скользнул по нему взглядом и буднично спросил:

— Ты зачем сюда пришёл?

Теперь Янь Цин уже был умнее: понял, что при нём лучше не расслабляться, иначе на кладбище отправят. Потому снова стал косить под простака:

— Э?.. А, вы мне? Так я, конечно, дорогу наружу ищу! Всё брожу и брожу, выхода нет, хоть плачь.

Се Шии на миг остановился, и снова бросил на него взгляд через плечо. Его глаза всегда будто что-то взвешивали, словно он привык судить и выносить приговоры. Чёрный блеск за тонким льдом, и оттуда глядела одна сплошная опасность.

Янь Цин напрягся так, что чуть Недодобился не придушил. Бедная мышь взвыла без звука. У неё глаза уже полезли из орбит.

Се Шии застыл среди клёнов и дождя, и, кажется, усмехнулся. Улыбка была осколочной, будто её растёрли по льду, и прозвучала она как приговор:

— Думаешь, я тебя не убью?

— Ч-что?.. Сяньцзун, вы… вы же не собираетесь меня убить?! — Янь Цин побледнел, захлебнувшись словами.

Се Шии лишь окинул его равнодушным взглядом, развернулся и ушёл. За его спиной весь иллюзорный мир треснул и осыпался. Вся роща в воспоминаниях Цзысяо обрушилась и растворилась в прах.

Листья срывались с ветвей и хлестали по лицу ледяным дождём. Янь Цин, чтоб не утонуть в этом зелёном потопе, прижал мышь к груди и рванул за ним следом.

В душе же полыхал сплошной мат. Он-то здесь старается дышать потише, а Се Шии шагает себе, ломая чужие воспоминания направо-налево, будто гуляет по травке на зеленой лужайке. Вот это я понимаю — прихоть сильного. Янь Цин аж зубами заскрипел от зависти.

Вторая сцена дождя снова оказалась связана с Цзин Жуюй. После смерти родителей Цзысяо стал похож на безмолвное оружие: судорожно сжимая нож, таскал на себе каменную плиту, шёл куда глаза глядят, ни с кем не сближаясь. И единственная причина, почему Жуюй вообще вплелась в его жизнь, — маленькая родинка на кончике носа.

На этот раз она пришла в приподнятом настроении. На ней всё та же лазурная юбка, но теперь никакой нарочитой жалости к себе, никакого зонтика. Дождь снова стекал с зелёной крыши тонкими нитями. Жуюй двигалась по дорожке мягкими шагами, украшения на поясе звенели, лицо яркое, с румянцем и тщательно наложенным макияжем.

Остановилась у дверей дунфу Цзысяо, не постучала, просто улыбнулась и позвала:

— Цяньбэй.

Цзысяо, разумеется, не вышел. Его тень неподвижно отражалась за бумажным окном, свеча дрожала на ветру.

Но Жуюй ничего другого и не ждала. Она чуть склонилась, голос её зазвенел мягко:

— Цяньбэй, я пришла попрощаться.

Тонкие пальцы скользнули по дверям, ногти, покрытые алым лаком, сверкнули так, словно то были брызги крови или отблески клинка.

Она улыбалась:

— Спасибо за все эти годы помощи. Через три дня я стану следующей главой секты Фухуа. Больше я не потревожу вас по пустякам.

Сказав это, она прижала лоб к дверям и рассмеялась с ноткой облегчения и какой-то тайной радости.

— Недавно в павильоне Сюаньцзи случился пожар. Моя сестра оказалась внутри. Пламя Чи-линь обожгло ей глаза, сожгло ноги, уничтожило даньтянь. Теперь она калека и больше не сможет культивировать. Сама отказалась от места главы, а меня назначили её преемницей. Разве это не прихоть судьбы, цяньбэй? Я всегда завидовала ей, но не желала ей такой участи. Она… она ведь всегда хорошо ко мне относилась.

Голос её стал тише, пламя свечи то выхватывало, то прятало в тени глаза, в которых вместо ярости вдруг проскользнула тоска.

С крыши дождь капал всё чаще.

Кап. Кап.

Будто капли отсчитывали ночные часы.

Жуюй долго молчала, потом прошептала:

— Огонь в ту ночь был такой сильный… но, к счастью, всё уже позади.

Собравшись с мыслями, она отняла пальцы от окна, поправила волосы и снова стала прежней: лёгкой, яркой, ослепительной. Приосанилась, улыбнулась:

— Цяньбэй, сегодня мы прощаемся. В следующий раз встретимся уже в иных ролях. Берегите себя.

Она только развернулась от дунфу и ступила на первую ступеньку лестницы, как вдруг из комнаты раздался голос.

— Цзин Жуюй.

Грубый, ржавый, словно скрип железа. Но всё же голос.

— Ты живёшь с нечистым сердцем, творишь зло. Когда-нибудь ты об этом пожалеешь.

Жуюй застыла. Потом улыбнулась в сторону дождя, даже не оглядываясь:

— Нечистое сердце, цяньбэй? А что тогда значит «чистое»? Быть таким, как вы? Я слышала, когда вам было восемнадцать, вы убили родителей. Вы отрубили головы всем злодеям, но злодеи отомстили. Они обманули вас иллюзиями, нашептали лживые слова, заставили поверить, будто родные давно мертвы и те, кто ждёт вас дома, — всего лишь демоны в человеческом облике.

И тогда вы вернулись с ножом Шидуй и в гневе зарезали отца, мать… и сестру.

Она помолчала и, едва заметно усмехнувшись, спросила:

— Так кто же из нас двоих нечист сердцем?

Цзысяо резко рявкнул:

— Цзин Жуюй!!

Та лишь усмехнулась, иронично приподняв уголки губ. Подняла ладонь, ловя в неё падающие с крыши капли, и, задрав голову к серому дождливому небу, тихо, вкрадчиво протянула:

— Слышала я… у вашей сестры тоже была родинка на кончике носа?

Она прищурилась, а в голосе зазвенела насмешка:

— Перед глазами одно и то же лицо, одна и та же черта — и вы, чтобы загладить вину за убийство собственной семьи, чтобы хоть как-то искупить грех, готовы слепо обагрить кровью свой нож ради меня. Скажите, кто из нас двоих смешнее? Кто жальче? Вы, старший брат-призрак, у которого вся жизнь превратилась в расплату? Или я — та, кто пользуется вашей виной как уздой? И с такой жизнью вы ещё смеете поучать меня «идти правильным путём»?

— Цзин Жуюй!! — глаза Цзысяо, сидящего внутри комнаты, налились кровью. Голос, словно громовой удар, разнёсся по двору: — Убирайся!!!

Из окна вырвался шквал. Бешеный порыв ветра, впитавший всю его ярость, обрушился на девушку. Она пошатнулась, отступила назад, бледнея в одно мгновение. Кровь тёмной ниткой протянулась в уголке губ. Для мастера уровня Дунсю одно движение равнялось смертному приговору. А она тогда была все еще лишь на стадии Юаньин… Казалось, что каждый вздох рвёт её внутренности в клочья.

Стиснув грудь рукой, она тяжело застонала, но выпрямилась. Стояла на ступенях, глядя прямо на закрытую дверь, и сказала хрипло, низко, с тяжестью в голосе:

— Цзысяо. Я только из благодарности за все ваши годы помощи мне решилась сказать эти слова. Но если вы продолжите прятаться за свою вину, так и умрёте, ничего не поняв.

Она вытерла кровь с губ, опустила ресницы и твёрдо произнесла:

— На этом всё. Я больше никогда к вам не приду.

Развернулась и шагнула в дождь. Сделала два шага — и замерла. Склонила голову, смотря на алые и зеленые листья клёнов, что усыпали землю, блестящие под дождём, и прошептала, будто себе:

— Если для тебя я — твоя сестра… пусть будет так. Если так тебе легче дышать — пусть я буду твоей иллюзией искупления.

Она горько усмехнулась и ещё раз обернулась. Сквозь завесу дождя её фигура казалась безупречной: лёгкое лазурное платье, черты лица небесной красоты, а родинка на носу будто заключительный росчерк кисти.

Она тихо, едва слышно, сказала:

— Спасибо, гэ-гэ.

И тут же — словно эхо сквозь мир — донеслось:

— Гэ-гэ, я прощаю тебя.

В тот же миг внутри дома из тела Цзысяо резко брызнула кровь. Вены вздулись, духовная сила в теле разметалась, словно дикий зверь, и бросилась обратно, ломая его изнутри. Кровь забрызгала стены, проступила на полу. Он опёрся рукой о циновку, волосы упали вперёд, скрыв лицо, перекошенное мукой и безумием. В тишине комнаты слышалось только его хриплое, надрывное дыхание, перемежаемое диким смехом — больным, отчаянным, лишённым рассудка.

Окно, распахнутое ветром, оглушительно хлопало. С улицы влетел один-единственный кленовый лист, и мягко опустился на его руку.

На сыром, дрожащем от ярости теле лежал влажный след чужой памяти. Зубы Цзысяо застучали, он тупо глядел на упавший кленовый лист. Тонкий, с рваными краями, острыми, будто лезвие он резал прямо по душе, оставляя на ней шрам, который не вытравить ни в этом, ни в следующем веке.

Отец с матерью подарили мне корень клена,

а сколько раз с тех пор слетала листва — не считал.

Когда-то я вышивал цветы на одежде,

а ныне сам истлел в прах и пепел, не стоящий взгляда…

Янь Цин только теперь, пересмотрев всю жизнь Цзысяо, понял: он владел вовсе не мечом, а ножом.

Когда они встретились с ним в Юлао, каждое слово старика будто било по ушам громом, звенело яростью и давило с такой силой, что хотелось заткнуть уши. Тогда Янь Цин решил: «А, ну ясно. Просто очередной психованный дядька». Хотя да, психованным он и правда оказался — вспыльчивый, мрачный, вечно как на взводе. Но если бы не Предел Дунсю и эти клочья чужих воспоминаний, кто бы догадался, какой ад он таскал в себе?

И вот такой человек… с таким сердцем, и он в итоге отдал линпай Бай Сяосяо? С какой мыслью, с каким чаянием он перелил в него свои силы?

Янь Цин успел ненадолго увлечься этими размышлениями, а Се Шии уже шагал дальше. Пришлось подхватить Недодобился и со всех ног бежать следом:

— Эй, сяньцзун, помедленней, подожди меня!

Се Шии же и ухом не повёл. Любовные трагедии Цзысяо ему были до лампочки. Даже когда в воспоминаниях зеркально похожие друг на друга сестрицы сцепились в дождливой сцене, взгляд Се Шии оставался холоден и отстранён. Разве что при упоминании пожара в павильоне Сюаньцзи он чуть улыбнулся, но лёгкая, мимолётная усмешка тут же растаяла, будто её и не было.

Ирония в том, что интереса к этим людям в нём было меньше, чем раздражения в тот момент, когда он спросил Янь Цина «зачем ты здесь».

— Сяньцзун, да куда мы вообще идём?!

Се Шии, сказав «расследовать», действительно имел в виду ровно это. Он разнёс в пыль десятки чужих воспоминаний, пока не остановился у дворца, сиявшего как зеркало.

Он — мэнчжу Союза Бессмертных, верховный судья и палач. Не странствующий рыцарь, что любуется чужой доблестью. Не мягкосердечный праведник, который вздыхает над чужой трагедией. То, что он называл «искать правду», вовсе не значило искать причину смерти Цзысяо. Он искал ту правду, которая была нужна именно ему.

Янь Цин, послушно сохраняя маску, тащился за ним следом и вдруг понял: они дошли до самого конца воспоминаний.

Цзысяо перед смертью.

Неизвестно, сколько прошло лет. Девчонка, с которой он когда-то встретился под дождём, теперь выросла, и вот перед ним уже хозяйка секты Фухуа, достигшая Хуашэня.

Цзин Жуюй всё такая же красивая, как в юности. Она стояла в той же самой кленовой роще и улыбалась:

— Цзысяо, давно не виделись.

http://bllate.org/book/12505/1113664