Готовый перевод Rebirth in the Youth of the Xianzun [Transmigration into a Book] / Перерождение во времена юности сяньцзуна [Трансмиграция в книгу🔥] ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ.: Се Ин (I). Весенние Воды и Персиковый Цвет

Янь Цина заперли в главном зале школы Хуэйчунь — в Цзинхун-дянь, и теперь ему оставалось только ждать. Завтра выйдет сам глава секты и проведёт окончательный суд. По сценарию именно на этом суде представители секты Ванцин должны будут официально объявить всему миру о его браке с Се Ином.

«……»

Карма, чтоб её.

Янь Цин сразу решил: сегодня ночью он уходит. Терпеть публичное унижение он не собирается. Слишком уж всё у него с Се Ином запутано… будь его воля, он бы вообще с ним больше никогда не встречался.

Холодная луна висела высоко в небе. Янь Цин распахнул окно и, как и ожидал, наткнулся взглядом на ледяной, абсолютно без эмоциональный взор часового. Батя, похоже, сделал выводы: вокруг Цзинхун-дянь теперь стояла целая армия, и даже комару вылететь не дали бы.

За окном под луной белели ряды цветущих груш, рассыпавшиеся снежной метелью.

Янь Цин облокотился на подоконник и улыбнулся стражнику:

— Не напрягайся, я так, воздухом подышать.

— Шао-е, советую вам не строить преступных планов, — сухо ответил тот.

Янь Цин криво усмехнулся: «да если бы я и правда что-то задумал, вас всех бы здесь уже не было…» Но так действовать было нельзя: если он раскроет свою настоящую личность, за ним начнётся охота всего Верхнего Неба.

Он щёлкнул пальцами и вдруг весело заговорил:

— Братец, тебе не скучно тут стоять? Давай поболтаем?

— Шао-е, ночь глубокая, прошу вас вернуться в зал и отдыхать, — упрямо повторил страж.

Янь Цин его проигнорировал и задал вопрос:

— Так, сейчас какой год царствования Чуньхэ?

Стражник сжал губы — видно, не хотел связываться, но потом неохотно ответил:

— Сотый.

Янь Цин задумался. Сотый год эпохи Чуньхэ… значит, он умер уже целое столетие назад. Только сейчас, после всей этой беготни за Биюнь-цзин, после ночной кутерьмы, он наконец остановился и осознал это.

Он чуть усмехнулся:

— Сотый год… значит, насколько я помню, скоро будет Турнир Чистых Облаков?

Турнир Чистых Облаков был важнейшим событием во всём мире культивации. Проводился он раз в сто лет, собирая со всех концов света лучших культиваторов. Даже Девять Великих Сект Союза Бессмертных всегда выставляли на него своих главных наследников.

На турнире составлялся список Цинъюнь, и стоило попасть в этот список, как твоё имя навсегда входило в историю.

…А победителем прошлого Турнира стал Се Шии.

Страж бросил на него странный взгляд и напомнил:

— Еще бы, конечно, помните… ведь именно ради этого турнира сектой сто лет выращивался Лолинь-хуа. Его собирались выставить на состязании, а вы его украли.

Янь Цин: «……»

Он неловко хмыкнул и улыбнулся, но без намёка на вежливость.

В этот момент лепесток груши упал к нему на ресницы. Он сдул его с лица и сменил тему:

— Как думаешь, Се Ин будет участвовать в турнире?

Стражник на миг застыл. Он откровенно не ожидал услышать это имя из его уст. Ведь Се Ин в мире культивации был скорее легендой, чем человеком — как луна в небесах, как снег на вершине горы, недосягаемый и великий.

— Возможно… — неуверенно сказал страж. — Но в первый год эпохи Чуньхэ сяньцзун Дувэй* ушёл в затвор на Пике Наньшань. Никто не знает, вернулся ли он.

*Дувэй — 渡微 — дао-имя (эпитет) Се Ина (谢应; в тексте также фигурирует как 谢识衣). Полная титульная форма 渡微仙尊 = «Сяньцзун Дувэй». Внутренние члены секты и старшие могут обращаться просто «Дувэй», без 仙尊.

— Се Ин в затворе?! — удивился Янь Цин.

— Да, — кивнул страж.

— А почему? — тут же поинтересовался Янь Цин.

— Мы-то как можем угадать мысли сяньцзуна? — развёл руками тот.

Янь Цин усмехнулся:

— Ты расскажи хоть что-нибудь конкретное, а я попробую угадать.

Страж: «……»

«Нет, точно, этот молодой господин вместе с Юлао себе и мозги взорвал».

Янь Цин видел, что страж ему не верит, и спорить не стал. Глядя на падающие за окном грушевые лепестки, он вдруг ощутил жажду:

— У вас тут винцо-то найдётся?

Страж строго напомнил:

— Шао-е, вы сейчас заключённый.

Подтекст был прозрачен: «Сиди тихо и не борзей».

Янь Цин почесал подбородок:

— То есть заключённым нельзя выпить?

Страж снова не выдержал:

— Шао-е, вернитесь в покои.

Янь Цин в ответ лениво улыбнулся:

— Вернуться? Там скука смертная, да и я все равно не усну. Я же говорю, давай просто поболтаем, а то тоскливо.

Страж стоял с кислой физиономией.

Янь Цин накрутил на палец тоненькую веточку груши, принесённую ветром, и невинно предложил:

— Давай поговорим про Се Ина.

«……»

Стражу в этот момент хотелось одним махом скрутить этого сяо цзуцзуна*, затащить его обратно и заткнуть рот.

* Сяо цзуцзун (小祖宗) — букв. «маленький предок». В китайском языке это шуточное выражение, которым называют кого-то крайне хлопотного, капризного или слишком беспечного, но при этом дорогого и любимого. Используется в ситуациях, когда человек доставляет проблемы, но ругать его бесполезно — приходится терпеть и заботиться, как о непоседливом младшем родственнике.

«О Се Ине, значит, поговорить?!»

Се Ин — имя, известное всему миру. Вершина списка Цинъюнь, первый ученик Секты Ванцин… и не только. Его второй титул пугал куда сильнее: мэнчжу* Союза Бессмертных.

* Мэнчжу (盟主) — глава, предводитель союза. В контексте романа: титул руководителя Союза Бессмертных.

Его меч Бухуэй обагрён кровью настолько, что в реку можно сливать. Сколько магического семени погибло от него, счёт уже давно потерян. А самая жуть в том, что он никогда не пользовался артефактами для проверки, есть ли в человеке яр. Одно его слово решало, жить или умереть.

— Шао-е, — процедил страж, — советую вам не болтать лишнего.

Янь Цин замер, а потом хрипло рассмеялся, покачивая веточкой в пальцах:

— Это что, называется «сболтнуть лишнего»?

— Сяньцзун — не тот, кого нам позволено обсуждать, — холодно произнёс страж.

Янь Цин фыркнул:

— Думаешь, его мало обсуждали? Ты что, не слышал, что с ним было в детстве в Чжан-чэн?

Страж: «……»

«Вот бы он оказался немым. А я — глухим».

Он повернулся к узнику спиной, решив не слышать и не видеть этого потенциального суицидника.

А ведь история детства Се Шии в Чжан-чэн вовсе не тайна. Но мало кто решался её обсуждать: слишком скандально, да и в подробностях никто не знал, правда это или нет.

Ходили слухи, что Се Шии был прямым наследником рода Се — одной из пяти великих семей Чжан-чэн. Ослепительно талантливый ребенок, любимец судьбы. Все ему завидовали.

Пока однажды к порогу их дома не пришёл оборванный нищий. Нищий предъявил знак, который доказал: настоящий наследник рода Се — это он. А Се Шии на самом деле был лишь сыном безродного слуги-мечника, который в своё время «подменил котёнка на тигрёнка». Всё, что было у Се Шии, оказалось чужим и украденным.

После этого остальные четыре семьи, которые десятилетиями терпели его сияние, словно обезумели.

Они уверяли, что вся его сила была приобретена за счёт рода Се, поэтому они переломали ему кости и перебили меридианы.

Заковали в тёмное подземелье на сорок девять дней, пытаясь довести до безумия.

Клеймили его вором, паршивцем, приговорённым к греху с рождения.

«Слишком уж красиво жил — теперь плати сполна», — твердили они, считая такие мучения вполне заслуженными.

Самый известный эпизод — так называемый суд на утёсе Бухуэй.

К тому времени тот самый нищий умер от застарелой болезни, и глава семьи Бай, с праведным лицом, заорал о «мести за невинно погибшего»: мол, грехи отца должны искупать дети.

От подземелья до утёса тянулся длинный-предлинный коридор. По обе стороны собрались все жители Чжан-чэн, потомки знатных семей и приезжие культиваторы. Они шептались и судачили, достоин ли Се Шии жить.

Этому коридору дали поэтичное имя: Весенние воды и цветы персика.

Янь Цин и теперь смутно помнил ту сцену. Дождь лил стеной, туман скрывал всё вокруг, но была весна, и повсюду бурлил розовый поток персиковых лепестков.  Се Шии молча шёл вперёд в кандалах из чёрного железа, в простой одежде и с распущенными волосами.

На склонах по обе стороны толпились люди. Они перешептывались – кто-то с сочувствием, кто-то с насмешкой. И каждый считал себя вправе судить.

Одни говорили:

— Мне жаль Се Шии, это же не его вина.

И тут же звучало:

— Жаль? А ты не считаешь, что настоящий наследник умер куда более жалкой смертью?

— Его отец убил ребёнка главы семьи Се, — кричали одни. — Грехи отцов должны искупать дети, ничего тут несправедливого нет!

— Но это ведь вина его отца, при чём тут он сам? — возражали другие.

— Эх… не спорьте. Все они просто несчастные игрушки судьбы, — вздыхали третьи.

Все эти взгляды, сквозь весенние воды, сквозь облака персикового цвета, сквозь персиковые лепестки падали на прямую спину Се Шии. Казалось, они прожигают его насквозь — кости, душу, всё существо. Взгляды свысока, будто именно они вправе определять его вину и судьбу.

…Стражник, отвернувшийся в раздражении, заерзал от любопытства. Хоть ему и страшно говорить о Се Ине, но как устоять, если обычно никто и слова не смеет произнести?

Он повернул голову, снова посмотрел на Янь Цина и холодно сказал:

— Да и что сейчас об этом толковать? Все те мерзавцы, что в детстве измывались над сяньцзуном в Чжан-чэн, потом были им самим и перебиты.

Янь Цин про себя усмехнулся: «Ага, как же. Наследничек семьи Бай до сих пор жив-здоров. И кстати, стал его белой луной*».

* Белая луна (白月光, bái yuèguāng) — устойчивое выражение в китайской культуре, обозначающее идеализированный объект любви или воспоминание о первой/несбыточной любви, чистой и недостижимой, как свет луны.

Стражник заметил, что Янь Цин замолчал, и сам загорелся — язык чесался нестерпимо.

«Вот ж люди: когда разговаривать зовёшь — молчат. Замолчишь сам, так им до смерти нужно выговориться...»

Он горячо затараторил:

— А во время суда на утёсе Бухуэй, должно быть, сяньцзун кипел от ненависти! К счастью, он тогда выжил и смог отомстить.

Янь Цин засмеялся так, что едва не свалился с подоконника. Долго смеялся… а когда отдышался, тогда сказал:

— Думаешь, он ненавидел?

— А разве нет? — удивился страж. — Ну как же не ненавидеть! Хотя да, тогда нашлось много культиваторов из других городов, они жалели его, говорили за него добрые слова. Это хоть немного да утешило.

Янь Цин согнулся пополам, хватаясь за живот, — так он хохотал.

— Утешило?! Ты серьёзно так думаешь?

Страж покраснел от злости:

— Что вы смеетесь, шао-е! Ну а как же, по-вашему, он себя чувствовал?

Янь Цин провёл пальцами по ледяной веточке груши, улыбнулся краем губ и медленно сказал:

— Он? Он тогда просто хотел зонт.

Страж заморгал:

— Зонт?

Янь Цин кивнул, лениво крутя веточку:

— Да. Зонт. У него тогда не осталось сил, меридианы перебиты, всё тело в ранах. Сидел слишком долго в Юэцзюэ-чжи ши*, слух и зрение повредились. Когда дождь бил по коже — это было мучение. И свет он не мог переносить. Ему нужен был всего лишь зонт. Что, странное желание?

*Юэцзюэ-чжи ши (幽绝之室) — «Комната абсолютного мрака», тайное подземелье, где узников подвергают жестоким пыткам и лишают разума.

Страж стиснул зубы:

— Сяньцзун не мог думать о такой ерунде!

— А вот именно об этом он и думал, — фыркнул Янь Цин. — И ещё… для Се Шии в тот момент не было разницы между чужой жалостью и чужой злобой.

Всё, что он тогда чувствовал, — усталость.

Потому что его настоящий «первородный грех» всегда был один… это гордость.

***

Суд на утёсе Бухуэй закончился тем, что мимо случайно проходил культиватор с Верхнего Неба. Он сжалился над Се Шии, пообещал пяти великим семьям кое-какие выгоды, и спас его от смерти.

Вдали темнели горы, моросящий дождь пробирал насквозь. Се Шии стоял у покосившейся лачуги, крыша которой протекала, слушал назидания старшего управляющего и думал лишь об одном: ему нужен зонт.

Гуаньши-чжанлао* говорил мягко:

— Не держи зла на цзянчжу. Всё это — воля неба. То, что он тебя ненавидит, тоже естественно. А ты теперь обычный человек, увидишь его — стороной обходи.

* Гуаньши-чжанлао (管事长老) — должность в секте, дословно «старейшина, управляющий делами». Отвечает за хозяйственные и организационные вопросы, совмещает статус старейшины и распорядителя.

Се Шии кивнул:

— Да.

А сам в этот момент думал: «на заднем склоне есть бамбуковая роща, может, из дерева оттуда у меня выйдет неплохой зонт».

Управляющий вздохнул, посмотрел на бледного юношу и мягко сказал:

— Шии, я верю, ты парень разумный. Как только оправишься от ран — уходи из Чжан-чэна.

Се Шии улыбнулся краем губ, принял узелок с вещами и опустил взгляд:

— Спасибо.

Старейшина ушёл вместе с двумя учениками. Одна — девушка — то и дело оборачивалась, глаза её были полны жалости.

А юноша криво усмехнулся, дёрнув её за рукав:

— Хватит глазки строить, пошли уже.

Девушка едва слышно, сквозь завесу дождя, прошептала:

— А тебе не кажется, что Се-шисюн такой несчастный?..

— Несчастный? — фыркнул тот. — А погибший наследник рода, значит, нет?

— Но при чём тут Се-шисюн… почему он-то должен страдать?

— Ха! — юноша закатил глаза. — «Почему»… Потому что у него такой папаша. Всё очень просто: долг отца сыну платить, небесный закон.

Девушка хотела возразить, но управляющий обернулся, и одного его холодного взгляда хватило, чтобы они оба замолчали.

Се Шии держал в руках свёрток с вещами, лицо его оставалось спокойным. Он уже слышал такие речи сотни раз — уши давно должны были покрыться мозолями. Но, пройдя пару шагов, он ухватился за дверной косяк и беззвучно согнулся: его едва не вырвало.

Он давно ничего не ел, рвать было нечем, и только жгучая тошнота выматывала его изнутри. Горло будто пылало.  Стоило закрыть глаза — и перед его мысленным взором возникали те самые лица: жалостливые, злорадные, пылающие ненавистью. Все спорят, судят — виноват, не виноват… как будто им есть до этого какое-то дело.

Бледный, как бумага, Се Шии криво усмехнулся, вытер кровь с губ и выпрямился.

И тут, среди дождя и гор, он услышал знакомый чистый и звонкий голос, но с ленивой насмешкой:

— Ну и куда мы теперь собираемся?

Лишь тогда Се Шии позволил себе на секунду снять маску, показав усталость и хрупкость:

— Не знаю… — тихо сказал он.

Позже они сделали зонтик из бамбука и отправились на Лиусянь-чжоу.

***

Видимо, после переселения память даёт сбои: ночью Янь Цину снова снились сцены из прошлого Се Шии.

Все эти сплетни о том, что он «захватил чужое гнездо» и «родился с золотой ложкой», были ложью, от начала и до конца.

Глава рода Се был неисправимым бабником: жён не имел, зато наложниц у него было хоть пруд пруди. Детей он настругал больше, чем мог запомнить по именам, и ни к одному не испытывал ни капли отцовских чувств.

Всё, чего добился Се Шии, он выгрыз зубами, отобрал шаг за шагом у собственной семьи. В начале-то они жили в дырявой халупе, где крыша протекала круглый год.

В семь лет он решил учиться летать на мече. Учителей у него не было, поэтому метод один — положить меч на землю, залезть на крышу и прыгнуть вниз. Чудом не убился. Впрочем, плоть у будущего культиватора крепкая — иначе бы он раз двадцать уже в землю вбился.

Однажды при падении ему прямо в глаз угодил камешек. Слепым не остался, но долго восстанавливался: завязал чёрной повязкой глаза и ничего не видел.

А через месяц в павильоне Дэнсян начинался отбор, и требовалось уметь управлять мечом. Сроки поджимали, и Се Шии, слепой, но упёртый, ежедневно карабкался на крышу и снова падал, получая десятки новых ран.

Янь Цин, наблюдая это, и думать не думал вмешиваться. У них с Се Шии в те годы была непобедимая взаимная аллергия: два одинаково гордых юнца в одном теле — это катастрофа. Но если Се Шии доводил себя до полусмерти и терял сознание, то все муки ощущал и Янь Цин, будто его самого рвало на куски. Каждый раз хотелось орать матом на небеса.

Выдержав несколько таких «совместных болевых процедур», Янь Цин сорвался:

— Се Шии, прекрати немедленно!

Се Шии сделал вид, что не слышит.

Янь Цин сквозь зубы:

— Налево… на восток иди.

Шаг Се Шии немного замедлился, но он все равно упорно игнорировал.

Янь Цин взорвался:

— Там впереди сухое дерево, ты что, решил убиться самым тупым способом?!

Се Шии ледяным голосом:

— А тебе какое дело?

— Дело?! — Янь Цин ощерился. — Да если ты сдохнешь, я вместе с тобой разлечусь на клочки! Думаешь, я горю желанием тебя опекать?!

— Тогда не опекай.

— Да пошёл ты!!!

Для Се Шии Янь Цин был самым натуральным бродячим призраком, который пытался захапать себе его тело, и каждая сказанная им фраза вызывала желание удушить.

А для Янь Цина Се Шии был ходячим талисманом неудач, с которым он регулярно оказывался на грани смерти. Хотелось взять и сожрать его с мясом и костями, лишь бы прекратилось это несчастье.

Се Шии с детства отличался упёртой безрассудностью, будто у него в голове проводка замкнула. Несколько раз Янь Цин, спасаясь от неминуемой гибели, силой вырывал у него контроль над телом. Правда, долго продержаться не удавалось — Се Шии всегда возвращал власть обратно. В итоге оба оказывались измотанными и изувеченными, безо всякой пользы. И так по кругу.

Ненависть копилась слоями, как плесень на стене.

Ненавидеть его Се Шии имел полное право. Но Янь Цин-то не виноват! Ему переселение досталось по принципу «кто крайний — того и взяли». В те времена он вообще ничего не помнил, разум был на уровне семилетнего ребёнка. Какие уж там высокие рассуждения о морали — он просто не хотел умирать!

— Се Шии, давай поговорим.

Янь Цин изо всех сил сдерживал злость и говорил максимально спокойно.

Ночное небо тянулось вверх необъятным куполом, ясное и глубокое, звёзды, будто горсть серебра, россыпью лежали в Млечном пути. Его голос в этой тишине звучал особенно отчётливо.

— Совсем скоро начнётся отбор в павильон Дэнсян, — рассудительно сказал Янь Цин. — Если ты продолжишь ломиться лбом в стену, так ничего и не добьёшься.

Се Шии молчал. Стоит в темноте на крыше, спина прямая — яркая иллюстрация тонкой грани между упрямством и надломом.

— Я знаю, ты меня ненавидишь. — Янь Цин усмехнулся. — Ничего удивительного. Кроме того, это взаимно. Но вот что: твоя смерть не принесёт мне ни капли выгоды. Можешь мне поверить.

Он глубоко вдохнул и процедил:

— Я вижу то, чего не видишь ты. Позволь мне быть твоими глазами.

На этой тираде запас терпения Янь Цина на ближайший год был официально исчерпан. С кислым видом он замолчал.

Се Шии стоял, босыми ногами балансируя на крошащейся черепице. Чёрная повязка закрывала глаза, кожа белая до прозрачности, руки в крови и синяках до локтей. Ветер легко касался его ран, как натянутых струн.

Крыша была в глухом, заброшенном углу усадьбы. Полмесяца здесь не ступала нога живого человека.

Неизвестно, сколько длилась тишина.

И только потом этот колючий мальчишка выдавил слова, лёгкие, как дыхание:

— Ну… куда идти?

Это было их первое перемирие. Семь лет, крыша, меч и мальчишки, слишком упрямые, чтобы сдаться.

Янь Цину больше всего запомнились даже не слова, а вьющиеся лианы, растущие прямо на черепице, цепляющиеся друг за друга… сплетённые в зелёное море.

***

Наутро Янь Цин проснулся слишком рано. Ночной сон выбил из него все силы. Он потёр виски, криво усмехнулся. Вот уж точно — им с Се Шии лучше никогда не встречаться.

На востоке только-только разливалась бледная полоска рассвета. Янь Цин накинул одежду, убрал волосы в узел, прихватил со стола складной веер. Распахнул окно: за окном шел ливень из лепестков груши.

Под деревом, обняв меч, храпел стражник. Вчерашний разговор Янь Цин умело сопроводил лёгким ядом, вплетённым в аромат грушевого цвета. Судя по тишине, на ногах остался едва ли один из стражей Цзинхун-дянь.

Следовать «сюжетке» он даже не собирался. В этой жизни магические демоны его не преследовали, море и небо открыты, мир огромен — гуляй не хочу.

А на крыше его дома вверх тормашками висела летучая мышь и смачно храпела, капая слюной на землю. Янь Цин щёлкнул веером ей по носу.

Мышь, проснувшись, сперва зависла в коматозном ступоре, а потом разразилась яростным криком:

— Гррр, твою ж…! Что ты на меня наплёл, смертный?! Какого демона меня сюда притащило?! Отпусти немедленно, слышишь?! Отпусти, иначе пожалеешь!!!

Янь Цин махнул рукой и накинул на неё запрет речи.

— … — мышь. (Внутренне, однако, орёт.)

— Если хочешь остаться со мной, заткнись, — сказал Янь Цин и улыбнулся.

— ……… — мышь (внутренний ор гремит так, что уши вянут).

В лёгкой синей одежде, цепляя подолом траву, покрытую росой, Янь Цин шагнул вниз с горы.

Через час запрет спал. Мышь, сидя на его плече, когтями вцепилась в его одежду и недоверчиво спросила:

— Ты… уходишь?

— Угу, — отозвался Янь Цин.

Летучая мышь самодовольно расправила крылья:

— Ха! Сей Достопочтенный ещё давным-давно говорил, что этот разваливающийся сектантский сарай Хуанчунь-пай — полный отстой. Пошли, я покажу тебе, где я раньше жил, — приобщу, так сказать, к прекрасному.

— А жил ты где? — лениво поинтересовался Янь Цин.

Мышь гордо выпятила грудь:

— Ты вообще слышал про Лиусянь-чжоу? Это ж одна из трёх верховных земель! Девять Великих Сект обосновались в Наньцзэ-чжоу, Три Древних Рода — в Цзицзинь-чжоу. А вот мой скромный домик стоял в Лиусянь-чжоу!

Янь Цин так и прыснул со смеху:

— Лиусянь-чжоу? То самое место, что соединяет Небеса и мир людей, куда может пройти кто угодно — хоть человек, хоть привидение? Вход свободный, выход без проверки?

Мышь замялась, но потом с надрывом сказала:

— Зато у меня там был свой собственный дом-пещера!

— Угу, — фыркнул Янь Цин. — В наше время выкопал яму в горе — и всё, считай, ты владелец пещерного особняка.

— Ты… ты ничего не понимаешь! — взвизгнула мышь, обиженно хлопнув крыльями.

Янь Цин даже не счёл нужным отвечать на это, просто пошел дальше по дороге, теряющейся в утреннем тумане, любуясь зелёными горными хребтами.

— И куда это ты направляешься? — поинтересовалась мышь.

— Куда глаза глядят, — пожал плечами Янь Цин.

— А если глаза заведут в Мо-юй*? — ехидно уточнила мышь.

*Мо-юй (魔域) — демоническая область, территория, находящаяся в противостоянии с миром культиваторов.

— Нет, в Мо-юй точно не хочу, — отрезал Янь Цин. — Там скучно.

— Так и знал, что кишка тонка, — фыркнула мышь и вдруг оживилась: — А давай махнём к морю Цанван!

Цанванское море лежало на самом краю Девяти Небес. Бескрайнее, укрытое вечным туманом, который никакая магия не могла рассеять. За тысячелетия ни один живой не пересёк его и не узнал, что за горизонтом.

Янь Цин при этих словах слегка замедлил шаг.

Мышь вмиг завелась:

— Ну? Тоже захотелось, да? Представь — море, туман, романтика!

Янь Цин только лениво изогнул губы, в голосе скользнула насмешка:

— Цанванское море, говоришь?..

— Ага! Ты ведь сам давно мечтал туда попасть, да? — оживлённо закивала мышь.

— Не-а, — покачал головой Янь Цин. — Просто вспомнил, что кое-кто там помрёт.

— Ерунда, там ежегодно толпы народу дохнут, — отмахнулась мышь.

— Угу, — кивнул Янь Цин.

Он ведь так и не дочитал «Цинъянь» до конца. Тогда его интересовало лишь, почему кузина забросила учёбу ради этой книжки. Как только Се Шии умер — он книгу и бросил.

А умер тот именно в Цанванском море.

Всю жизнь был одержим любовью. Даже смерть принял от руки любимого. Для Бай Сяосяо он разрушил собственный путь, предал секту, потерял всё. А взамен получил лишь прощальную слезу и удар меча.

«Ненавидь меня, Се Ин, — плакал Бай Сяосяо. — Я с самого начала сблизился с тобой ради своей цели. Всё твоё добро я просто использовал. Ты спасал меня, помогал мне, но ты же убил моих родителей. Это просто кровная месть!»

Не зря автор гордо называл свою книгу «самым собачье-кровавым романом». Янь Цин тогда лениво скользил глазами по строкам и думал вполне здраво: «Ну и что? Никого тут жалеть не стоит».

А вот сейчас, вспоминая всё это, он сжал в пальцах лепесток цветка и с кривой усмешкой прошептал:

— Се Шии, так вот она какая, твоя судьба?

Мышь глянула на его лицо и чуть не упала с плеча:

— Э-эй! Чего это у тебя вид такой жуткий? Не хочешь идти, так не пойдем, не обязательно же выглядеть так, будто ты кого-то на завтрак съесть собрался!

— Ты когда-нибудь пробовал кашу? — внезапно спросил Янь Цин.

— Что за вопросы такие?! — возмутилась мышь.

— Просто захотелось каши, — с самым серьёзным видом сказал он.

В книге Се Шии влюбился в Бай Сяосяо из-за чашки каши. Серьёзно? Он реально был такой нежный и нуждающийся в любви? Если так, то за все годы, что они с ним делили голод и холод и тело, Янь Цин мог бы претендовать не меньше, чем на титул «папа родной».

«Цинъянь» держался на теме «спасения». Главный герой — вечная «белая луна» всех, кто его встречал. Но чем лучше Янь Цин узнавал Се Шии, тем абсурднее казалось это прозвище.

А главное — он вдруг понял, что не хочет того же конца для него.

Не хочет, чтобы он снова оказался преданным всеми.

Не хочет, чтобы его снова втоптали в грязь.

Не хочет, чтобы та длинная дорога весенних вод и персиковых цветов повторилась для него заново.

Ветер зашумел, скользнув по его тонким пальцам.

У самых ворот горного храма Янь Цин обернулся и сказал:

— Возвращаемся.

— Чего?! — взвизгнула мышь, хлопая крыльями. — Ты что, опять передумал? Нафига обратно?!

— Смотреть спектакль, — спокойно ответил Янь Цин.

— Какой ещё спектакль?! Чей спектакль?!

Янь Цин взмахнул рукавом. Лёгкая ткань струилась, как облака:

— Спектакль моего будущего мужа.

Комментарий от переводчика:

Друзья, пожалуйста, если вам нравится эта новелла и ее перевод, не забывайте ставить лайки под главами и на самой новелле!!! Комменатрии также крайне приветствуются! Помните, что для переводчика обратная связь от вас МАКСИМАЛЬНО важна!🥰

Большое спасибо!🙏🙏🙏

http://bllate.org/book/12505/1113655